00:52 Diplomacy as a true calling
03:05 Is multilateral diplomacy in decline?
04:53 IAEA flagship projects under the leadership of DG Grossi
07:26 Iranian issue
09:54 What can be said in response to critics of international institutions?
12:28 What does Russia bring to the IAEA table?
14:35 From Vienna to New York?
18:33 What’s the daily routine of the Head of the IAEA?
21:01 What makes DG Grossi believe in diplomacy and humanity?
23:03 Q&A surprise

• На двусторонних встречах в 2023–2025 годах российские и ближневосточные государственные деятели хотя бы раз называли друг друга стратегическими партнёрами или выражали намерение стать ими. Однако между риторикой и практикой наблюдаются расхождения. Такое несоответствие позволяет зарабатывать политические очки в краткосрочной перспективе, но может навредить долгосрочным отношениям с партнёрами. Отсутствие критериев для операционализации стратегического партнёрства мешает сторонам одинаково воспринимать его на словах, на бумаге и на деле.

• Стратегическим на бумаге, а не только на словах называется взаимодействие России с пятью государствами Ближнего Востока и Северной Африки: Марокко, Египет, ОАЭ, Алжир и Иран. При этом в российских документах внешнеполитического планирования не конкретизировано, что стратегическое партнёрство означает на практике. Использование различных эпитетов без разъяснений их значения становится причиной формирования у партнёров ожиданий, не обязательно соответствующих российским планам.

• У Пекина наблюдается более упорядоченный подход к иерархии партнёрств: по объёму и характеру взаимодействия легче представить разницу между стратегическим, всеобъемлющим стратегическим и всепогодным стратегическим партнёрствами. Вместе с тем и КНР приходится использовать специальные эпитеты для стран, которые Китай не может вписать в общую линейку в силу геополитических противоречий в регионе.

• Характер российских партнёрств на Ближнем Востоке отражает отношение Москвы к выстраиванию архитектуры региональной безопасности, которое близко китайским представлениям о сотрудничестве и кардинально отличается от американской логики формирования союзов. В частности, даже ось «Россия — Иран — Китай» не претендует на такой характер отношений, который наблюдается во взаимодействии по линии США — Израиль.

• Россия закладывает в основу отношений с государствами Ближнего Востока логику инклюзивной безопасности и стратегических партнёрств, позволяющих балансировать за счёт тактических решений. Поддерживая равноценные отношения с противоборствующими игроками, Россия вынуждена придерживаться такой же многовекторной политики на Ближнем Востоке, которую для себя выбирают средние державы и государства меньшего масштаба.

• Привыкшие к логике холодной войны элиты стран Ближнего Востока воспринимают отношения с двумя незападными державами как противовес Западу и формируют у населения ожидания, что Москва и Пекин окажут им поддержку в случае острого конфликта с США и их союзниками. Прояснив разницу между союзничеством и стратегическим партнёрством, Россия и Китай могли бы скорректировать ожидания и разъяснить, что концепция многополярности развивается вне рамок союзов и блокового противостояния.