1 / 10

А мне солнечный блеск дорог как ласковая сыпь на бёдрах,
Как заплесневевший кусок хлеба,
Когда на нëм маленькая божья тварь решила поселиться,
Я понял — вот оно, решение дилеммы.

Или проблемы в целом.
Я думал, у меня лишь два решения, и называл это выбором из двух зол,
Из двух неоправданно похожих зол.
Хорошо, что мне в итоге повезло,
И я понял, как поймать в руку расплавленный воздух и втереть его себе в десны.

У меня было два идиотских пункта в плане на день:
1) Проснуться и 2) пойти,
Как Иисус, руки протягивая,
Говорил тому самарянину,
Но у меня ходили ноги, и были они сильные и подтянутые.

План был неплохой по сути, но забавлял хрупкостью.
Проснуться я просыпался, но после проснутия в голову лезли разные глупости.

Передо мной в окнах мелькала безобразная лента, я поник.
Гул машин как неравнолопастный плавник мне лез в открытый глаз. Отрешенность. Отчерченность.
В профиль и в анфас
Смотрел на себя в зеркало
Как худший среди вас.

#одна_третья

2 / 10

Шедшего по улице вела злость и красные блики. 
Долго горел, долго верил, 
Но не привык 
К боли: 
А теперь думаю, что и ею доволен
И я вообще по жизни всем доволен, также неоспоримо, как солнце на небе. 

Вчера думал мало, сегодня ещё меньше думаю;
Не вступаю в споры культурные, где культуры радости и культуры грусти меня по кругу водят и путают, 
И мне удивительно грустно, и мне удивительно радостно, и иду теперь вообще, будто нуль я. 

Ни положительный, ни отрицательный, ничей. Твой. По орбитам голос крутится, и сигарета докуривается.


Не говори снова, я тогда понял: тебе всë это не нравится. 
Может ты думаешь, что мне до сих пор хочется трогать твои пальцы? 
И, склонив голову, глупым щенком пялиться на ухо, шею, переносицу, невидимым обожанием целовать их — лишь бы не броситься. 

Лишь бы, идя мимо по улице, не увидеть, 
как янтарные глаза жмурятся,
как тонкие брови хмурятся, 
И не забыть, если увидел, 
Куда я шёл и зачем тебя ненавидел. 

Ведь ты точно не знаешь, куда это я и что мне терять, и мне стыдно подумать, что ты сто из ста, а я нуль опять. 

Я с букетом цветов, ты с выражением безразличия. Ну и ладно. В следующий раз не приду. Ну хорошо. Отлично.

#одна_третья

3 / 10

В общем-то, в этот день я действительно долго шёл.
Пропустил пятый автобус,
Но до чего же хорошо
Блестят на солнце мои грязные ботинки,
И щурясь от красных бликов, от красок рассветного берега
Я верил только в них, больше, чем в себя верил

У меня был друг, Ванечка, он собирал окурки под лавочками и читал мне стихи, любил рисовать на снегу розовыми пальцами круги.

Ванечка мне говорил что-то сумбурное и гадкое,
И я уже начинал глаза закатывать:
Была ночь — красная — спать хотелось,
А на Ванечку вдохновение — как кровь в сердце.

И сочиняет, я уже не слышу сути:

«Ты веришь мне, ты веришь мне?
Как они могли меня… спихнуть так?»

Он же поэт, как мне его слова различить близко и вдали.
В его голове, как на чердаке, темно, хоть глаза выколи

«Он – необходимый, как табак, я глупый, как хлам и бардак.
Меня на глобус натягивать, его — повесить, как флаг.
Флаг — сжечь, как только коснётся земли. Глупые,
Усталые! Ногами бьют.
Я по факту своей безусловной любви
Их убить не могу, только сам в себя нож сую.

Что им выставить
Против сдавшегося?»

И в глазах вновь огонь пляшет.

«Как бороться им с потерпевшим?
С жертвой бессмысленных усилий,
С жертвой будничной грязи въевшейся
И с единственным оставшимся в мире,
С единственным, кто еще любит»

Мне его слова больно в голову разом хлестнули, и маленькая мигрень лопнула, и руки стали бледные и холодные.

«К чëрту, друг, к чëрту!
Их, и нас, и всех
И весну, и лето, и холод стен.
К чёрту ваш театр, к чёрту все известные науки.
Мне тошно! Меня тошнит от скуки.

Я от ранки отставший, как корочка, пальцами вскрытый и брошенный,
Покороче бы дни солнечные,
Покороче бы жизнь прожитую.

Моргнуть бы, моргнуть бы…»

И дрожит, бледный до жути.
Он, ладонями в волосы врывшись,
Стоял как обездвиженный.
А меня беспокоит и му‌тит.

«Я выйду из окна, прыгну! Чтоб они все языки вырвали! За то, что любовь мою растоптали и выгнули!

Пусти меня, черт с тобой! Их, нас, всех! Не мешай, уйди и внизу стой:

Посмотришь, как кончается человек.»

Под вопли неудавшегося покойника
Я его стащил с подоконника.


Тот его нервический приступ
вспоминался мне по пути, и я снова помыслил, что моя проблема такая простая в решении.

Такая наивная, такая клишейная.

Хорошо, что я не поэт, я бы точно выстрелил себе в сердце.
Ванечка. Пусть он жив, мне бы этого очень хотелось.

#одна_третья

4 / 10

Моя проблема тем временем стала казаться мне камнем на дороге,
Предсказывающим скорую смерть,
И мои ранее сильные ноги
Стали слабеть.

Я гонял одно и то же по кругу, будто железную проволоку на мозг крутил,
И стали путаться осы и мухи в моей оболочке из сотни паутин.

А я запутался в сети дорог и не понял, как съехал вниз и застрял где-то между водопроводным раем и адом бегущих ног.

Да, тут полежу, мне некуда торопиться
День за холм не катится, а руки обдает кипятком, и туча таращится как эта черненькая птица.

Откуда-то между мной и солнцем эта чёрная птица.
Сидит остроносая и довольная
У неё нет зубов, зато есть воля.
В итоге она и я,
Я и они в итоге.

Полдороги и полбездорожья
Похожи, как тысячи лиц моей внимательной зависти
Такое внимание людям дарит откровения и тайны вселенной
Мне — неприятное, злое, надменное
Мне — кусающую пальцы ненависть,
Мне — нерешительную, язвенную,
Жалеющую о последствиях,
Совестную и праздную.

Вот она, зависть, плещется на дне колодца.
Подумаешь. Она кончается на слове «смиритесь».
И эта маленькая чёрная птица
Разве может загородить мне солнце?

Как горькая скорлупа ореха в стенках моего сознания.
Я ищущий, но не нашедший ничего, кроме огрехов собственного нравственного воспитания.


И зачем всё это было?
Заглянуть в себя и спросить боюсь.
Я хотел, чтобы было красиво,
А вышла какая-то чушь

Вышла какая-то безграмотная злость
В тысяче букв и страниц,
И я не поэт, к счастью, но муза меня пнула в колено, и я вылетел альбомом тысячи лиц
Моей внимательной зависти.
Я может и не любил, и не писал вовсе, просто смотрел и молился, чтобы все, кто лучше меня,
Подумали и остановились.

Это как победить себя,
Вытрясти мусор изнутри,
А потом забыть пакет
Прямо у входной двери.
Это как вместо того, чтобы ловить в ладони расплавленный воздух
Зависнуть между новоявленным и косным, застрять, как бутылка в автомате
Ни дать, ни взять, только оставить.
Как есть оставить.

И не катится день за холм,
И я опять болтаюсь кверху дном, как утонувшая рыба. Продолжаю. И всё ещё думаю, что выйдет красиво.

И всё ещё думаю, что они подумают, остановятся, когда жалость победит, и боль с лица
Сойдет и смажется, и я стану великим и важным. Как неоспоримое солнце на небе.

И тогда она скажет:
«Я очень к тебе хотела, но не знала, как описать, чтобы не было гнусно и перезрело».

И я разве щенок тогда? Да всех, кто руки ей целовал, я давно превзошел и презрел единственно взглядом.
И она бы сказала, что так говорить не надо:

«Пожалей! Их зависть — это чёрная птица
С подрезанными крыльями
Без зубов
Да ещё и без воли,
Несправедливо и больно.
А что ей ещё делать? Только смириться.»

А может, ей так нравится?
А может она тоже довольна?
А я, пожалуй, как она — тоже полежу и позагораживаю солнце
Росткам асфальтового моря.

#одна_третья

5 / 10

Заснул.
Проснулся только под вечер,
Теперь точно прогул, на ковёр — обеспечено,
Теперь ни пятый автобус, ни трамвай, ни такси не привезут меня минута в минуту
В тот час прекрасного утра,
Когда я увидел

Противоречие, между четкой речью
И расстроенной печенью.
Русской печью, звоном междуречным
И жестокостью, которая лечит, потом калечит:
Непрочное, а главное невечное тело — храм человечий.
Куда она ударит меня сегодня,
Нареченная верховной, ранящая несмертельно и зовущая непристойно?
Может быть, по направлению
Одной идущей от мозга артерии
Бесчеловечно поперечному.

Я, наверное, совсем закостенел и освоился, но всё ещё не могу нож, сжатый в обеих ладонях, занести над тем, кто не виновен.
Может ещё осталось что-то хорошее и безгрешное, такое, что скажут обо мне дела прежние?

Пусть я ничего хорошего не делал, но и плохого сильно не было
И на меня в суде мёртвых посмотрит бог с собачьей мордой и отправит обратно
Дарить любовь или переступать законы.

Я или зол на самом деле, но труслив, как шакал,
Или всë это время сам за себя решал
Не перечить благому, не доводить до крайностей, не лезть на рожон и мириться с завистью.

Сухой рис проглочу, не задумываясь, но не думаю, что вины моей нет
В том, что
Годы, отпущенные для радости,
Я тратил на придуманный бред.

#одна_третья

ᅠ                   
интерактив от б. фарфор, 1928

что обещаю я:
— наполнение вашей сумки
— кто из моих любимых исполнительниц мог вас написать & одна из песен, лирической героиней которой вы бы стали.

чего мне хочется от вас:
— подписка
— репост
— оставить комментарий со ссылкой на ваш канал, по впечатлениям от которого я и сделаю обещанное.

ᅠ                   я оставляю за собой право отказаться — одной из причин может стать неясность для меня ассоциаций, потому в приоритете всегда останутся знакомые мне дамы.

0/5 (+ бронь для тех, кто оставил комментарии под последним постом!)
ᅠ                   

Всем читателям канала большой приветик. Хочу избавиться от гнёта числа 104 и лишних обязательств перед другими людьми.

Подглядела способ у белокурой: оставьте любой комментарий под этим постиком/реакцию на первое сообщение под ним, если вы остаётесь тут, потому что вам нравится, а не потому что забыли отписаться, а теперь уже всё равно если честно.

Спасибо большое 🙏

6 / 10

Как я много потратил на споры с малодушием и крамолой. 
Отдал на сражения с совестью одному только мне понятные
Двенадцать черновиков и шестнадцать страниц мятых. 
Покорившийся и покоренный
Запах хмеля и мяты
Задохся в руках разведённых. 

Разведённых для любви или для глупостей? 
Что если фраза — результат грубости, 
Вылетевшая из моего рта как сустав из кости, которая, даже внимая всей своей сущности, больше не смогла меня выносить, 
сегодняшним днём разрушит маленький остров в Атлантическом океане, 
Последние райские кущи в человеческом нижнем кармане. 

Вы бы и не догадались вовсе, сколько в этом тихом человеке 
Собирается мерзкого гнета с верхушки сосновых веток
И по всем смоляным ходам моим жадно сочится злоба 
Вперемешку с болотным илом, вперемешку с дёгтем и медом.

Злость меня разбирает по хрящикам, потом составляет заново,
От готовых деталей отрывает то, что уже давно загнило
И пока из меня катится вопль разрываемого,
Наружу вскрывается то, что безвременно замерло.
Замерло, как часовой механизм, а теперь ожило и бранится, и меня тянет вниз, а я качусь кувырком с пологого склона.
Таков будет мой эпикриз:
Не справился с управлением, гироскоп отказал, на провода комьями налепилась смола
И всё закоротило, и долго жить приказал мой нерушимый принцип, мой огненный запал.

Мне неприятно, но что-то забилось рядом с сердечной мышцей, в узел завязался ганглий, и толчки стимулируют напряжение глазных яблок.

Но в яблонях ни капли смолы, в их садах благоухает свежесть, а в ельниках, таких высоких и невежливых, всегда царит мрак, под ногами — хвойный опад, и такой терпкий глубокий запах, какой никогда не почувствуешь в яблоневых плодах.

Где обретается мудрость
Так умело справляющихся со злостью?
Может быть, в мёртвых слоях ксилемы,
Может быть, в верхушках побегов сосен?

#одна_третья

7 / 10

Вот тут я. На задворках города. 
Всех от себя расшвыряв, ныряю в воду. 

В воде моя гадость разбавляется прохладной дремотой 
Когда прибьёт меня камнем за пазухой, 
Я постараюсь, поползу по дну нематодой,
Сразу, сразу, сразу. 
Я не скрываю заразу, просто так получается
Сберегать себя от этих замечаний. 

Самопроклятия на алтарных столиках
Собирал мертвых птиц с заднего дворика. 
Слышу, то ли звук прибоя, 
То ли меня уже давно унесло в открытое море. 


В моих икроножных мышцах низость какая-то происходит, 
В моих сухожилиях — войны, только в мозг не доходит, что я должен сейчас идти прямо, и мне нельзя отвлекаться, 
И мне нельзя сворачивать, и я без ног как в карцере. 

Рыбам без ног нормально, могут обходиться, а я руки в пыли вывалял, подняться — необходимость. 
Зацепиться бы зубами за руку кого-то близкого, чтобы не отодрать ни клещами, ни шпателем, чтобы протащили по кафелю, 
Отобью все мягкие ткани — плевать, 
Хоть бы не подвела сноровка предка-ленивца. 

Отцепляться — не отцепиться. Не тащи меня, я уже совсем выцвел, тебе это не пристало.

Слышишь? Вода гудеть перестала.
О тебе писать и писать,
Как море разливать в открытую тетрадь,
Как смазать карту будня и больше никогда и ничего не открывать.
Сидим на причале
Ты — в небо, я опять
Не знаю, что сказать.
Молчим, и дальше бы молчали.

Осенние проволоки, босиком гуляла по Петергофу
На улице холодно, ты свободная, я как всегда неловок.
Волны залива шепчут твоё имя, шестибуквенное слово,
Созвучное с томлением вод и стуком каблуков.

Переводи — не переведешь с двенадцати небесных языков твоё наречие
Руки, глаза, волосы, плечи
Нас подлечат, но не безупречно —
Мне и так хорошо, главное с тобой на земле прилечь, засыпаться листьями — пару в альбом тебе, потом гулять до вечера.
Скроемся от них, будем стараться,
Ты — моя грация во всех культурных интерпретациях,
Красочная иллюстрация в моём чёрно-белом справочнике о цветовых комбинациях.

Лишь бы ты приказом океана наотмашь не бросилась с приливом на пологие скалы,
Мне будет тебя не хватать.
Девятым валом зовут тебя моряки, но без малого две декады я вопреки штилю на море
Хотел бы тебя рисовать.

Лишь бы на меня смотрел блик солнечный, отражённый от глади безоблачной
С любого конца света
А ты ли это? Я буду надеяться и ждать.
Пусть я знаю, что море не принадлежит человеку, но твоё шестибуквенное имя застряло в грудной клетке, и я опять лью воду в уже насквозь промокшую тетрадь.

#одна_третья // откуда-то из Петербурга, октябрь 2024

Раскачалась, сильно оторвалась от земли и появилось слово «страшно»

У меня во дворе, как и в ещё тысяче точно таких же дворов, стояла качель-перекладина, на которой качаться надо было вдвоём: один всегда был наверху, второй — внизу. Нужно было подобрать момент, чтобы правильно разрушить её идеальный баланс и не убиться.

Страшно было взлетать. Когда не успеваешь забраться на сидение и мгновенно отталкиваешься от земли, одна нога снизу, другая в полусогнутом состоянии царапается о необработанное дерево, а ты уже наверху. А ещё страшнее было падать, когда второй резко вставал, а ты камнем вниз — главное успеть собрать ноги.

Я была очень трусливая. Я и сейчас не особо смелая, конечно, но тогда совсем дрейфила. Мои подруги — дети подруг моей мамы, мои синяки на коленках — слишком резко заруливший самокат, на котором мы катились вдвоём с кем-то. Я катилась. И это было страшно.

Неспособность контроля. Когда не можешь остановиться. Когда качель перевешивает, и тот, второй, он только одним весом своего тела удерживает тебя наверху.

Наверное, это был такой тест на доверие к людям, которое и должно зарождаться где-то в детстве: конечно, учат доверять ровесникам, но и ровесники в какой-то момент тоже вырастают и тоже предлагают конфеты на улице.

Я не смогла доверять. Было страшно.


Качели перестали интересовать — появились новые цели. Захотелось понять многое и увидеть многое. Потом оказалось, что многое понимать нельзя и не надо, и стало как-то стыдно за рвение. В первом классе хочется знать ответы на все вопросы, в девятом - знать, нет ли среди сидящих рядом тех, кто по какой-то причине тебя ненавидит. Может, они все ненавидят? И у каждого своя маленькая причина.

Страшно, что не получается угадать то, что думают другие.

Мальчики встречались с девочками, и у каждой был уже багаж жизненного опыта. А я как сидела, так и сижу — меня никогда не приглашали танцевать медляки. Такая нефилософская проблема, даже стыдно её кому-то вслух произносить. А всë-таки. А всë-таки хочется, чтобы эта наша качель куда-то поехала. Надумаешь всякого всяческого, потом, оказывается, что всë это не так классно. Не так поэтично.

Потом начинаешь писать слова, случайно в первый раз собираешь их в рифму. Пишешь, пялишься, перечитываешь. Ходишь вокруг и декламируешь (про себя), стараясь представить, какие лица будут у публики. В основном вымышленной, естественно. Думаешь, когда сказать «спасибо», а когда — «а вы сами напишите что-то получше рифмованной чуши».

Вот так идёт и идёт всё, а потом снова становится страшно.

Те же мысли, но в новых форматах. Уже не качель, но приходится часто доверять другим, класть руки на плечи, ноги на стулья и, развалившись, нервно перебирать варианты, как это всë потом можно поправить.

Всё ещё много людей, и они формируют мнение, и у мамы больше нет подруг, дети которых хотят со мной дружить.

Детские страхи выросли вместе со мной, какие-то идут в школу, какие-то — в институт. В общем-то размышления — это очень здорово, но не получается сказать куда-то в подсознание, чтобы оно прекратило инициировать мне Помпеи на коре мозга. Телефонный звонок просто. Просто пройти мимо компании подростков. Не от тигра убегаем.

Страшно разочаровывать, но и страшно, когда не строят ожиданий. Страшно остаться одной или наедине с кем-то. Боже мой, а как же страшно что-то решать. Когда спрашивают что-то важное, всегда говоришь: «Но я не уверена, поступай как знаешь».

Да нет, собственно, качель-перекладина не виновата, что я боюсь кого-то любить. Быстро отвечать на сообщения и первой спрашивать о делах. Не виновата она и в том, что я изъясняюсь посредством рифмованной чуши.

А я тоже не хочу быть в этом виновата. Вернее, боюсь. Пойдём покачаемся вдвоём, а? Только резко не вставай, а
то я точно свалюсь.

23.03.25

8 / 10

Видел многое, понял всё равно недостаточно, хотел, чтобы было не предосудительно, хотя что кто теперь скажет.
Поднимаю трубку, говорю «Здравствуйте»
Глаза закрываются, глаза красные,
Я что-то вне фокуса и что-то вне ракурса
Повторите ещё раз, вторая линия опаздывает.

Заставьте меня отвлечься от скуки и вложите горячие цели в руки, большие, огромные цели.
Хочется кофе, пью чай безвкусный
Хочется есть, губы обкусываю
Вторая линия, говорите,
Вторая линия.
Я перезвонил, но никто не ответил, на самой лучшей работе на свете я делаю важное что-то,
Я сам обязательно нужен и важен,
Незаменимый и слаженный
Кто отобрал мой утренний кофе?
Кондей приглушите и окна откройте.
Вторая линия не подходит.

Линии электропередач в узел, 
Я сам заплешивел и стал безвкусен 
И водопроводная сырость веет из щелей моего кондея, 
Выключите свет и онемейте, 
Разом все онемейте. 

Как могу я просить прощения?
Лбом разбить холмы на ущелья, отбивая улыбкой ваши ковры.
Вы бы мне помогли, если стали бы ближе, но я, простите, в упор не вижу
Незаменимой в нашем пространстве, слегка огрубевшей, но всё же ласковой
Провинциальной мечты.

Если я жив лишь по инерции,
Лишь потому что никому не нужен, Никому не стал ни врагом, ни ужином
Никому не был ни женой, ни мужем
Вторая линия звенит терцией,
Мой интервал — секунда.
Где в голове возникает тенденция
Производить самосуды?

По телефонным линиям как по тротуару,
По Библии или по гримуару,
По Трипитаке или Корану
Видоизменение шага.
Я, наверное, понял проблему
Проблема не в вере, а в неверии,
Проблема не в вечности, а в безвременьи, созданном из однобоких веяний из щелей моего кондея.

А тут на улице совсем другой ветер,
Я выбрался из воды и стал одновременно каждым человеком на свете, одновременно каждой маленькой плесенью на поверхности испорченного хлеба, каким-то анахроническим объектом.

Неадекватным среде и норме реакции, пережившим какую-то фантастическую трансформацию.

Пусть опровергли теорию Жан-Батиста,
Я в упражнении органов состоялся и наконец-то чего-то добился,
Конкретно в упражнении чувств и мыслей.
Вторая линия дозвонилась.

#одна_третья

9 / 10

Я всë-таки
Счастлив.

Порвал штаны, с рубашки пуговица слетела. Сначала хотел лезть искать её, но подумал и этого не сделал.
И всё перепутал.

Дождь и весну перепутал, туманность Ориона одной тонкой линией обозначил на поверхности своего любимого пру́да, на пальцах всё ещё остались полоски тины.
И незаметно оболочка сотни паутин
Распуталась, распалась,
Всё стало ясно.

Мне правда нравится
Смотреть на дороги и дома,
Доживающие здесь до старости, и едва
Бывает где-то ещё такая необъяснимо близкая весна.
Двенадцать шесть, двенадцать два. У вас часы висят наоборот. Рядом со мной смеются дети, а я иду и счастлив вместе с ними, как одно. А их родителям я счастлив был назло.

Грязный, мокрый, как бездомная собака,
Нацеплявшая на себя плоды репейника,
Я теперь сброшу их в мëртвом человейнике,
И будут на столе сотрудника по корпоративной этике расти прекрасные цветы.

Плутать по улицам до самой темноты,
Длинной сетью завязать мосты и обернуть их вокруг пояса, прицепиться к самой высокой башне мегаполиса.
И вдыхая дым сандала,
Я посредством эзотерических прелюдий добрался до входа в комнатную нирвану
И теперь сижу там один, вытянув ноги, 
Может быть грязный и мокрый, зато свободен.

Я около своего дома.
Вернулся туда, откуда меня уводила дорога по городу,
Я прошу прощения у всех,
кто мне дорог был,
Переменчивость бестелесного во мне снова дыру сверлит.
С глаз долой — решение победителя,
Из меня огонь эту спесь сейчас вытравит,
Займётся, раскочегарится
Вода забурлит, забурлит, забурлит,
Чувства выстроятся в линейку и рассчитаются.


Слово какое-то близкое, исконно человеческое, не мне сказанное, но мне радостно, что оно само себя в конечном итоге дублирует и пересказывает,
На стене в подъезде
Написанное наскоро,
Скрепившее две тысячи лет в один день
Бинтами и пластырями.
Запах яблок и жженой пластмассы,
Вид — между самым мерзким и самым прекрасным,
Между стен моего дома самый настоящий
В тысячи горнов трубящий
Ответ зачем-то так поздно ко мне пришедший, что оказался пришедшим раньше,
Чем нужно.

Истомно,
Пока ком не начнёт подниматься вверх по горлу,
Шепчу и ставлю чайник:

Я искал и нашёл случайно,
Пусть если захочется ей, она  распотрошит и набьёт меня паралоном,
Я всегда буду верен ей — снова, снова и снова.
И если ей захочется, пусть она уходит с первым весенним ветром,
Но я буду выть и валяться в коленях,
Или ползти по полу, как было до этого,
Даже если это ничего не изменит.
Даже если локти в кровь разобью.

Я
Всë-таки
Люблю


#одна_третья