Поэтика моды. Инна Осиновская, 2016
Этимологически слово «гламур» восходит к английскому grammar, искаженному в шотландском произношении.
***
Католический святой Криспин, покровитель башмачников, помогал бедным, шил для них обувь. Но кожу для башмаков крал у богатых. Добро и зло переплелись в этом действии, которое даже обрело свое имя нарицательное: «криспинады» – это благодеяния, оказываемые одним за счет других.
***
В религиях древних индоевропейцев стопа воспринималась как особый орган тела, в котором обитала душа. В представлениях славян она помещалась в особой «навьей» косточке. Отсюда же в славянской мифологии и значение слова «навь» – душа покойного. Отголоски этих верований сохранились в поговорке: «душа ушла в пятки».
#nonfiction #теориямоды
Этимологически слово «гламур» восходит к английскому grammar, искаженному в шотландском произношении.
***
Католический святой Криспин, покровитель башмачников, помогал бедным, шил для них обувь. Но кожу для башмаков крал у богатых. Добро и зло переплелись в этом действии, которое даже обрело свое имя нарицательное: «криспинады» – это благодеяния, оказываемые одним за счет других.
***
В религиях древних индоевропейцев стопа воспринималась как особый орган тела, в котором обитала душа. В представлениях славян она помещалась в особой «навьей» косточке. Отсюда же в славянской мифологии и значение слова «навь» – душа покойного. Отголоски этих верований сохранились в поговорке: «душа ушла в пятки».
#nonfiction #теориямоды
Что такое хорошо: Идеология и искусство в раннесоветской детской книге. Евгений Штейнер. 2019
Пронизанное духом коллективизма, революционное советское искусство представляет собой уникальный феномен — сочетание художественной новизны, искренней социальной ангажированности и безоглядной утопической ментальности. Страна жила и мыслила категориями больших человеческих масс, армии как таковой, трудармии, продармии, наконец, армии искусств, которой можно было отдавать приказы: «Искусство — в массы!»
***
Авангарду изначально свойственно ощущение того, что то, что делали до него — «старшие», — это плохо и подлежит уничтожению-замещению («сбросить Пушкина», «разрушить музеи» и т. п.). Через отказ в самоценности единичному и индивидуальному в пользу массового, на смену теплому, биологизирующему, мистически иррациональному модерну пришел холодный, механистический и декларативно-рассудочный конструктивизм, который в принципе не может быть понят вне контекста нивеляторско-пауперической борьбы против буржуазного уюта. А художественные и социальные крайности и эксперименты нигде не переходили в мейнстрим столь безудержно, как в России.
***
Идеологической задачей того периода было создание Нового Человека, задуманного во многих отношениях как не вполне взрослая самостоятельная личность, которой будет легче управлять — организовывать и унифицировать. Отсюда вполне логично вытекает идея необходимости Большого Брата, он же старший товарищ, вожатый (нем. Fuhrer), Отец народов. Если же таргет-группой являлись дети, адресат художественного текста подвергался не переделке, а изначальному формированию как эстетически, так и социально.
***
Производственно-индустриальные книжки должны были заменить старозаветные сказки. Сказка есть «символ грубых языческих суеверий, культа физической силы, хищности и пассивного устремления от живой жизни с ее насущными требованиями в область мечтаний. Мистику и фантастику из детской книги ДОЛОЙ!!!» Взамен насаждался новый лирический герой эпохи индустриализации — машина, наделенная народным сознанием антропоморфными чертами. Маленьким детям читали книжки про всякие механизмы и паровозы, а взрослые (или большие дети — вчерашние крестьяне, еще не вполне избавившиеся, по выражению Маркса, от идиотизма деревенской жизни) поверяли сердечные тайны неразлучному железному другу — «Станочек, мой станочек…».
Новыми «сказками» стали книги о революции и социальной борьбе (сказки о борьбе с буржуями и «бунты игрушек»), а также интернациональная тема (отчасти она заменила традиционные путешествия героя в сказочные страны, а отчасти переплетается с темой социальной борьбы и импорта революции). Революционное поэтизирование «черной злобы, святой злобы» и разрыв межчеловеческих отношений привели в итоге к феномену Павлика Морозова.
В книгах для детей постарше появлялись как бы реалистические выходки подростка. В книжке «Догоним американскую курицу» содержатся призывы типа «Куриным яйцом бросим в лоб Чемберлену». В других книжках на титул выносились лозунги: «Все дети — в производственно-технический поход!» или кличи типа «Деритесь за политехнизм».
***
Интернациональная тема (изображение угнетенных негров и китайцев и былинно-сказочная помощь им советских детей) примечательна зашкаливающей патерналистской симпатией к «деткам-разноцветкам». Подвиги советского мальчика в буденовке предполагают его заведомое первенство перед всеми инородцами. Впрочем, по-советски их следует именовать туземцами. В книжке про голодных китайских сироток, которых берет на корабль советский матрос, детей ласково называют косоглазенькими. Изображение новообращённых голышом, зато в пионерских галстуках, буденовках и с барабаном, отозвалось в нескольких поколениях советских людей глубоко въевшимся пренебрежением к «чучмекам» и «шоколадкам» и осознанием собственной великой миссии старшего брата выручать и образумливать:
Btw, новым крылатым словом «чумазый» обогатил русский язык Салтыков-Щедрин (1886).
Пронизанное духом коллективизма, революционное советское искусство представляет собой уникальный феномен — сочетание художественной новизны, искренней социальной ангажированности и безоглядной утопической ментальности. Страна жила и мыслила категориями больших человеческих масс, армии как таковой, трудармии, продармии, наконец, армии искусств, которой можно было отдавать приказы: «Искусство — в массы!»
***
Авангарду изначально свойственно ощущение того, что то, что делали до него — «старшие», — это плохо и подлежит уничтожению-замещению («сбросить Пушкина», «разрушить музеи» и т. п.). Через отказ в самоценности единичному и индивидуальному в пользу массового, на смену теплому, биологизирующему, мистически иррациональному модерну пришел холодный, механистический и декларативно-рассудочный конструктивизм, который в принципе не может быть понят вне контекста нивеляторско-пауперической борьбы против буржуазного уюта. А художественные и социальные крайности и эксперименты нигде не переходили в мейнстрим столь безудержно, как в России.
***
Идеологической задачей того периода было создание Нового Человека, задуманного во многих отношениях как не вполне взрослая самостоятельная личность, которой будет легче управлять — организовывать и унифицировать. Отсюда вполне логично вытекает идея необходимости Большого Брата, он же старший товарищ, вожатый (нем. Fuhrer), Отец народов. Если же таргет-группой являлись дети, адресат художественного текста подвергался не переделке, а изначальному формированию как эстетически, так и социально.
***
Производственно-индустриальные книжки должны были заменить старозаветные сказки. Сказка есть «символ грубых языческих суеверий, культа физической силы, хищности и пассивного устремления от живой жизни с ее насущными требованиями в область мечтаний. Мистику и фантастику из детской книги ДОЛОЙ!!!» Взамен насаждался новый лирический герой эпохи индустриализации — машина, наделенная народным сознанием антропоморфными чертами. Маленьким детям читали книжки про всякие механизмы и паровозы, а взрослые (или большие дети — вчерашние крестьяне, еще не вполне избавившиеся, по выражению Маркса, от идиотизма деревенской жизни) поверяли сердечные тайны неразлучному железному другу — «Станочек, мой станочек…».
Новыми «сказками» стали книги о революции и социальной борьбе (сказки о борьбе с буржуями и «бунты игрушек»), а также интернациональная тема (отчасти она заменила традиционные путешествия героя в сказочные страны, а отчасти переплетается с темой социальной борьбы и импорта революции). Революционное поэтизирование «черной злобы, святой злобы» и разрыв межчеловеческих отношений привели в итоге к феномену Павлика Морозова.
В книгах для детей постарше появлялись как бы реалистические выходки подростка. В книжке «Догоним американскую курицу» содержатся призывы типа «Куриным яйцом бросим в лоб Чемберлену». В других книжках на титул выносились лозунги: «Все дети — в производственно-технический поход!» или кличи типа «Деритесь за политехнизм».
***
Интернациональная тема (изображение угнетенных негров и китайцев и былинно-сказочная помощь им советских детей) примечательна зашкаливающей патерналистской симпатией к «деткам-разноцветкам». Подвиги советского мальчика в буденовке предполагают его заведомое первенство перед всеми инородцами. Впрочем, по-советски их следует именовать туземцами. В книжке про голодных китайских сироток, которых берет на корабль советский матрос, детей ласково называют косоглазенькими. Изображение новообращённых голышом, зато в пионерских галстуках, буденовках и с барабаном, отозвалось в нескольких поколениях советских людей глубоко въевшимся пренебрежением к «чучмекам» и «шоколадкам» и осознанием собственной великой миссии старшего брата выручать и образумливать:
Туа живет в СССР.
Туа — чумазый пионер.Btw, новым крылатым словом «чумазый» обогатил русский язык Салтыков-Щедрин (1886).
Для знаменитого сатирика «чумазый» — это кулак и выжига из среды крестьян, мещанства и купечества, в большом количестве появившийся в пореформенной России и бросившийся закабалять деревню.
***
Главным лирическим героем всей детской литературы 1920-х годов был паровоз, ведь именно он для мифопоэтического менталитета идеологов революционных преобразований явился этаким волшебным ковром-самолетом — носителем, на котором с комфортом могли отправиться от беспросветного прошлого к светлому будущему широкие массы трудового народа. В досоветской, российско-интеллигентской, не говоря уже о крестьянской, ментальности паровоз (шайтан-арба) в конечном счете связывался с разрушением и смертью. Железная дорога в России начиналась с панического нежелания народа пользоваться этим средством передвижения, из-за чего дорогу приходилось опробовать на солдатах. Визуальный облик паровоза напоминает железный фаллос, пронзающий косное пространство — или матушку-Русь.
Уже через три-четыре года в теплушках повезли на Север оказавшихся в положении быков и баранов крестьян.
***
Вокзал становится символом жизни в Советском государстве и наиболее конденсированным ее воплощением, моделью жизни, для самой жизни слабо приспособленной: апофеоз всего движущегося владел сердцами людей великих строек, эпохи, которая жила лозунгами «Время, вперед», «Навстречу встречному», «Пятилетку в четыре года».
Революционные песни типа «Наш паровоз, вперед лети» смахивали на ритуальные заклинания, а единственными выразителями антипаровозного пафоса были «неправильные» советские люди — воры и прочие блатные. Только они осмеливались не хотеть быстрой езды на паровозе:
***
Тема воздухоплавания также служила по меньшей мере двум целям: замещению традиционных сказок историями о современных технических чудесах и насаждению воинственного патриотизма:
(Аэросказка «Конек-летунок», Андрей Кручина, 1925)
***
В 1930-е культурной политикой стали заниматься люди иного типа — выдвиженцы, которые гимназий не кончали, эстетически девственные, но с сильной холопьей тягой к красивой барской жизни. Новый этап советского мифологического сознания, почувствовавшего свою силу, вместо аскетической революционной простоты плакатно-прямоугольного типа потребовал барочных излишеств имперской атрибутики. Поэтикой генеральной линии стал слащаво-героический соцреалистический лубок.
***
Главным лирическим героем всей детской литературы 1920-х годов был паровоз, ведь именно он для мифопоэтического менталитета идеологов революционных преобразований явился этаким волшебным ковром-самолетом — носителем, на котором с комфортом могли отправиться от беспросветного прошлого к светлому будущему широкие массы трудового народа. В досоветской, российско-интеллигентской, не говоря уже о крестьянской, ментальности паровоз (шайтан-арба) в конечном счете связывался с разрушением и смертью. Железная дорога в России начиналась с панического нежелания народа пользоваться этим средством передвижения, из-за чего дорогу приходилось опробовать на солдатах. Визуальный облик паровоза напоминает железный фаллос, пронзающий косное пространство — или матушку-Русь.
Из теплушек смотрят морды:
Гуси, лошади, быки
Да бараны-дураки.
(«Путь на Север»)Уже через три-четыре года в теплушках повезли на Север оказавшихся в положении быков и баранов крестьян.
***
Вокзал становится символом жизни в Советском государстве и наиболее конденсированным ее воплощением, моделью жизни, для самой жизни слабо приспособленной: апофеоз всего движущегося владел сердцами людей великих строек, эпохи, которая жила лозунгами «Время, вперед», «Навстречу встречному», «Пятилетку в четыре года».
Революционные песни типа «Наш паровоз, вперед лети» смахивали на ритуальные заклинания, а единственными выразителями антипаровозного пафоса были «неправильные» советские люди — воры и прочие блатные. Только они осмеливались не хотеть быстрой езды на паровозе:
Постой, паровоз, не стучите колеса.
Кондуктор, нажми на тормоза.***
Тема воздухоплавания также служила по меньшей мере двум целям: замещению традиционных сказок историями о современных технических чудесах и насаждению воинственного патриотизма:
Враг наш тоже строит флот,
Впереди он нас идет.
Флот давно он строить стал,
Укрепляя капитал.
Чтобы с флотом тем напасть,
И разрушить нашу власть,
И покончить с нами разом,
Потравить нас хочет газом,
С неба пулями палить,
А затем закабалить.(Аэросказка «Конек-летунок», Андрей Кручина, 1925)
***
В 1930-е культурной политикой стали заниматься люди иного типа — выдвиженцы, которые гимназий не кончали, эстетически девственные, но с сильной холопьей тягой к красивой барской жизни. Новый этап советского мифологического сознания, почувствовавшего свою силу, вместо аскетической революционной простоты плакатно-прямоугольного типа потребовал барочных излишеств имперской атрибутики. Поэтикой генеральной линии стал слащаво-героический соцреалистический лубок.
Квадрат есть воплощение четкой размеренности, действенной силы и крепкой власти. Более обнаженный социально-психологический смысл слова «квадрат» (square) содержится в английском языке. В его семантическое поле входят следующие оттенки: «рутинно-правильный», «занудный», «дубовый». Человек же незапрограммированный, действующий непринужденно и творчески, называется unsquare guy.
Повседневная жизнь эпохи Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Василий Сидоров. 2019
Автор всеми доступными средствами подчеркивает, что у нас, великороссов, было лучше, чище и дешевле, что хотя и патриотично, слегка отходит от заявленной концепции. Но мы-то с вами понимаем, что бессмысленно попрекать сэра Артура недостаточным вниманием к проблемам рабочего класса.
***
Впервые слово club применили к сборищу любителей кофе, который имел репутацию грубого мужского напитка, «арабского» или «турецкого вина». Дамы не любили кофейни, и в 1674 подали в парламент петицию с просьбой их закрыть: их мужья «чрезмерно потребляют отвратительный языческий ликер под названием кофе, который… сделал наших мужей евнухами и искалечил наших милых галантных кавалеров… они приходят домой выжатые, как лимон, и во всем их организме нет ничего влажного, кроме сопливых носов, ничего твердого, кроме костей, ничего стоячего, кроме ушей». Разумеется, кофейни не закрыли.
***
Сегодняшний мировой лидер на рынке страховых услуг вырос из кофейного дома Эдуарда Ллойда, в котором с 1688 года собирались торговцы и морские страховые агенты. Кофейный дом «Джонатан» положил начало первой английской фондовой бирже. Появилось даже название «университеты пенни»: вход в кафе и чашка кофе стоили один пенс, а завсегдатаи могли получить неформальное образование.
***
В 1814 году в Альмакс-клуб не пустили герцога Веллингтона, поскольку национальный герой был одет в длинные брюки вместо положенных по уставу панталон. В том же году в Уайтс-клубе принимали Александра I, устроив в его честь обед стоимостью небольшого поместья или двух океанских кораблей (видимо, панталоны у российского императора нашлись).
***
В Лондоне был клуб воров, безносых (т.е. сифилитиков) и убийц. Члены клуба весельчаков ломали фонари и устраивали поджоги. Даже на фронтах WWI возникали новые клубы. Известен «Батальон коротышек», для людей ростом не выше 160 сантиметров, и как минимум три фронтовых футбольных клуба.
***
В XVIII веке Англия ежегодно закупала в России по нескольку миллионов внешних гусиных перьев из левого крыла, которые лучше ложатся в правую руку пишущего (надо полагать, в России процветало птицеводство, либо товар не пользовался спросом на внутреннем рынке).
***
Принимая мальчика в Итонский колледж (осн. в 1440), с родителей дополнительно к плате за обучение взимали по полгинеи на покупку розог. В 1660 году, когда школьникам в качестве средства профилактики чумы предписали курение, одного итонца выпороли, «как никогда в жизни», за отказ курить.
***
В XVIII веке плата за посещение коллекции экзотических животных в лондонском Тауэре составляла либо полтора пенни, либо кошку или собаку на корм львам.
***
В Англии XVII века был женский обычай: выпекать так называемый cockle bread для своих возлюбленных. Кусок теста прижимали к половым органам, чтобы на нем отпечатались все складки, а затем уже запекали. Считалось, что такой хлеб будет действовать на мужчину как афродизиак.
***
В конце XVIII века по уголовному кодексу Великобритании смертная казнь полагалась по 215 статьям: в частности, самовольное перенесение дорожных знаков, отказ платить налог на строительство дорог, умышленно неправильное складывание камней при возведении стены, получение пенсии военного моряка по подложным документам, выдача себя за пациента дома престарелых, времяпрепровождение с цыганами, угроза в письме.
***
С 1777 года каждый наниматель мужской прислуги платил в казну одну гинею. Правительство рассчитывало покрыть этим налогом расходы на войну с США.
***
Впервые термин smog применил врач Генри Антуан де Во в 1905 году в статье ‘Smoke and Fog’, написанной для Конгресса здравоохранения, оказав «большую услугу общественности, введя новый термин для описания лондонского тумана».
***
Первое упоминание о сэндвиче относится к 1762 году: историк Эдуард Гиббон в своем дневнике похвастался, что он – член клуба, где «лучшие люди королевства» ужинают кусочками холодного мяса с хлебом.
Автор всеми доступными средствами подчеркивает, что у нас, великороссов, было лучше, чище и дешевле, что хотя и патриотично, слегка отходит от заявленной концепции. Но мы-то с вами понимаем, что бессмысленно попрекать сэра Артура недостаточным вниманием к проблемам рабочего класса.
***
Впервые слово club применили к сборищу любителей кофе, который имел репутацию грубого мужского напитка, «арабского» или «турецкого вина». Дамы не любили кофейни, и в 1674 подали в парламент петицию с просьбой их закрыть: их мужья «чрезмерно потребляют отвратительный языческий ликер под названием кофе, который… сделал наших мужей евнухами и искалечил наших милых галантных кавалеров… они приходят домой выжатые, как лимон, и во всем их организме нет ничего влажного, кроме сопливых носов, ничего твердого, кроме костей, ничего стоячего, кроме ушей». Разумеется, кофейни не закрыли.
***
Сегодняшний мировой лидер на рынке страховых услуг вырос из кофейного дома Эдуарда Ллойда, в котором с 1688 года собирались торговцы и морские страховые агенты. Кофейный дом «Джонатан» положил начало первой английской фондовой бирже. Появилось даже название «университеты пенни»: вход в кафе и чашка кофе стоили один пенс, а завсегдатаи могли получить неформальное образование.
***
В 1814 году в Альмакс-клуб не пустили герцога Веллингтона, поскольку национальный герой был одет в длинные брюки вместо положенных по уставу панталон. В том же году в Уайтс-клубе принимали Александра I, устроив в его честь обед стоимостью небольшого поместья или двух океанских кораблей (видимо, панталоны у российского императора нашлись).
***
В Лондоне был клуб воров, безносых (т.е. сифилитиков) и убийц. Члены клуба весельчаков ломали фонари и устраивали поджоги. Даже на фронтах WWI возникали новые клубы. Известен «Батальон коротышек», для людей ростом не выше 160 сантиметров, и как минимум три фронтовых футбольных клуба.
***
В XVIII веке Англия ежегодно закупала в России по нескольку миллионов внешних гусиных перьев из левого крыла, которые лучше ложатся в правую руку пишущего (надо полагать, в России процветало птицеводство, либо товар не пользовался спросом на внутреннем рынке).
***
Принимая мальчика в Итонский колледж (осн. в 1440), с родителей дополнительно к плате за обучение взимали по полгинеи на покупку розог. В 1660 году, когда школьникам в качестве средства профилактики чумы предписали курение, одного итонца выпороли, «как никогда в жизни», за отказ курить.
***
В XVIII веке плата за посещение коллекции экзотических животных в лондонском Тауэре составляла либо полтора пенни, либо кошку или собаку на корм львам.
***
В Англии XVII века был женский обычай: выпекать так называемый cockle bread для своих возлюбленных. Кусок теста прижимали к половым органам, чтобы на нем отпечатались все складки, а затем уже запекали. Считалось, что такой хлеб будет действовать на мужчину как афродизиак.
***
В конце XVIII века по уголовному кодексу Великобритании смертная казнь полагалась по 215 статьям: в частности, самовольное перенесение дорожных знаков, отказ платить налог на строительство дорог, умышленно неправильное складывание камней при возведении стены, получение пенсии военного моряка по подложным документам, выдача себя за пациента дома престарелых, времяпрепровождение с цыганами, угроза в письме.
***
С 1777 года каждый наниматель мужской прислуги платил в казну одну гинею. Правительство рассчитывало покрыть этим налогом расходы на войну с США.
***
Впервые термин smog применил врач Генри Антуан де Во в 1905 году в статье ‘Smoke and Fog’, написанной для Конгресса здравоохранения, оказав «большую услугу общественности, введя новый термин для описания лондонского тумана».
***
Первое упоминание о сэндвиче относится к 1762 году: историк Эдуард Гиббон в своем дневнике похвастался, что он – член клуба, где «лучшие люди королевства» ужинают кусочками холодного мяса с хлебом.
Конан Дойль на стороне защиты. Подлинная история, повествующая о сенсационном британском убийстве, ошибках правосудия и прославленном авторе детективов. Маргалит Фокс. 2020
В 1905 году британский парламент принял «закон об иностранцах» — первый запретительный закон такого рода за всю невоенную историю Англии; он жестко ограничивал иммиграцию с территорий, не входивших в состав Британской империи. Этот закон широко воспринимался как направленный против евреев из Восточной Европы, которые в конце XIX века потоком хлынули в Великобританию, спасаясь от погромов и нищеты. Сфабрикованный приговор по «шотландскому делу Дрейфуса» отразил характер эпохи и страхи, присущие культуре большинства.
***
В основу дела легло убийство состоятельной дамы, произошедшее в Глазго перед Рождеством 1908 года. Виновным признали недавно приехавшего в город немецкого еврея, искателя приключений Оскара Слейтера. Его имя получило такую известность, что местный сленг даже годы спустя сохранил фразу see you Oscar, которую произносили вместо see you later: именем заменялось слово later, рифмующееся с фамилией «Слейтер».
***
Приговор, вынесенный на основе улик столь шатких, что их не хватило бы, чтобы «наказать кота за пропажу сметаны», продержался в силе почти 20 лет и остался в истории как один из самых трагических судебных фарсов своего времени (следить за работой юридической системы тошно, но увлекательно). В открытом письме Конан Дойль выразил негодование по поводу некомпетентности и упрямства должностных лиц (ведение дела
«отдавало скорее русской, чем шотландской юриспруденцией») и взялся за собственное расследование по методу «ретроспективного прорицания». И таки добился справедливости.
К 1920-м годам страхи буржуазии, раньше сосредоточенные на иностранцах, стали переходить на феминизм первой волны и суфражистское движение, на социализм и на дегуманизирующее влияние техники.
***
Сэр Артур активно пользовался своей популярностью во благо общества: в 1914 году, после того как немцы в один день потопили три английских военных корабля, оставив моряков барахтаться в воде, пока не утонут, Конан Дойль написал морскому командованию письмо с предложением выдать каждому английскому моряку надувной резиновый воротник. Вскоре эта идея была принята к исполнению.
***
Btw, Джон Ватсон мог бы войти в историю как Ормонд Сэкер, а для самого детектива писатель изначально придумал имя Шерринфорд Холмс, но одумался и не оставил нас без Sherlocked.
В 1905 году британский парламент принял «закон об иностранцах» — первый запретительный закон такого рода за всю невоенную историю Англии; он жестко ограничивал иммиграцию с территорий, не входивших в состав Британской империи. Этот закон широко воспринимался как направленный против евреев из Восточной Европы, которые в конце XIX века потоком хлынули в Великобританию, спасаясь от погромов и нищеты. Сфабрикованный приговор по «шотландскому делу Дрейфуса» отразил характер эпохи и страхи, присущие культуре большинства.
***
В основу дела легло убийство состоятельной дамы, произошедшее в Глазго перед Рождеством 1908 года. Виновным признали недавно приехавшего в город немецкого еврея, искателя приключений Оскара Слейтера. Его имя получило такую известность, что местный сленг даже годы спустя сохранил фразу see you Oscar, которую произносили вместо see you later: именем заменялось слово later, рифмующееся с фамилией «Слейтер».
***
Приговор, вынесенный на основе улик столь шатких, что их не хватило бы, чтобы «наказать кота за пропажу сметаны», продержался в силе почти 20 лет и остался в истории как один из самых трагических судебных фарсов своего времени (следить за работой юридической системы тошно, но увлекательно). В открытом письме Конан Дойль выразил негодование по поводу некомпетентности и упрямства должностных лиц (ведение дела
«отдавало скорее русской, чем шотландской юриспруденцией») и взялся за собственное расследование по методу «ретроспективного прорицания». И таки добился справедливости.
К 1920-м годам страхи буржуазии, раньше сосредоточенные на иностранцах, стали переходить на феминизм первой волны и суфражистское движение, на социализм и на дегуманизирующее влияние техники.
***
Сэр Артур активно пользовался своей популярностью во благо общества: в 1914 году, после того как немцы в один день потопили три английских военных корабля, оставив моряков барахтаться в воде, пока не утонут, Конан Дойль написал морскому командованию письмо с предложением выдать каждому английскому моряку надувной резиновый воротник. Вскоре эта идея была принята к исполнению.
***
Btw, Джон Ватсон мог бы войти в историю как Ормонд Сэкер, а для самого детектива писатель изначально придумал имя Шерринфорд Холмс, но одумался и не оставил нас без Sherlocked.
Brooklyn Follies. Paul Auster. 2005
Поддавшись чувству массовой истерии по поводу самых ожидаемых переводных романов года и не обнаружив оригинала под рукой, хватаюсь за испанский перевод (ок, мне просто неловко, что никак не могу добить ‘4321’).
Пол Остер здорово умеет рассказывать истории и создавать персонажей-химер, вроде опереточного владельца библиотеки с темным прошлым арт-дилера, которого сомнительные связи минувших дней втягивают в авантюру с подделкой рукописи («Алой буквы» Готорна, никак не меньше). Ему суждено невольно изменить жизнь множества персонажей, но центр романа вовсе не он, а склонный к рефлексии бывший страховой агент, переехавший в Бруклин в одиночестве доживать остаток жизни. Попытка внутренней эмиграции с треском провалилась, Понятно, что ни жить, ни умереть спокойно ему не дадут, да он и сам раздумает умирать, когда самое интересное только начинается.
Племянник-лузер с недописанной диссертацией, дочь, которая тащит в свою семью родительские проблемы, а тут ещё на балансе оказывается смышленая девчонка, которую нужно срочно пристроить, потому что отослать к матери не выйдет: адреса нет. Полный кавардак? Почти: предпосылка счастья. В будущее возьмут не всех, но шанс запрыгнуть в последний вагон остаётся. Не в силах осчастливить весь мир, человек может создать уютный кокон для себя и близких. Почему не стоит откладывать? В конце романа герой выходит из больницы и неспешно идёт по осеннему Нью-Йорку. Местное время: за два часа до 9/11.
***
Жаль, что перечисляя безвременно ушедших поэтов и писателей, Остер не упомянул наших соотечественников: видимо, опасался превысить лимит слов.
Поддавшись чувству массовой истерии по поводу самых ожидаемых переводных романов года и не обнаружив оригинала под рукой, хватаюсь за испанский перевод (ок, мне просто неловко, что никак не могу добить ‘4321’).
Пол Остер здорово умеет рассказывать истории и создавать персонажей-химер, вроде опереточного владельца библиотеки с темным прошлым арт-дилера, которого сомнительные связи минувших дней втягивают в авантюру с подделкой рукописи («Алой буквы» Готорна, никак не меньше). Ему суждено невольно изменить жизнь множества персонажей, но центр романа вовсе не он, а склонный к рефлексии бывший страховой агент, переехавший в Бруклин в одиночестве доживать остаток жизни. Попытка внутренней эмиграции с треском провалилась, Понятно, что ни жить, ни умереть спокойно ему не дадут, да он и сам раздумает умирать, когда самое интересное только начинается.
Племянник-лузер с недописанной диссертацией, дочь, которая тащит в свою семью родительские проблемы, а тут ещё на балансе оказывается смышленая девчонка, которую нужно срочно пристроить, потому что отослать к матери не выйдет: адреса нет. Полный кавардак? Почти: предпосылка счастья. В будущее возьмут не всех, но шанс запрыгнуть в последний вагон остаётся. Не в силах осчастливить весь мир, человек может создать уютный кокон для себя и близких. Почему не стоит откладывать? В конце романа герой выходит из больницы и неспешно идёт по осеннему Нью-Йорку. Местное время: за два часа до 9/11.
***
Жаль, что перечисляя безвременно ушедших поэтов и писателей, Остер не упомянул наших соотечественников: видимо, опасался превысить лимит слов.
Взгляд улитки. Описания неочевидного. Даниэль Арасс. 2000, пер. 2020
Почему один из волхвов изображался чернокожим?
В христианской живописи негру отводилась роль раба или невольника, поскольку его образ был традиционно связан с чем-то дурным, дьявольским. Однако в 1460 году в изображениях поклонения волхвов появился первый чернокожий король. Это объясняется тем, что сегодня мы назвали бы геополитической ситуацией вокруг христианства. Захватив Константинополь, турки отрезали путь к Иерусалиму с севера. В расчете получить доступ к центру мира (духовному, а по тем понятиям и географическому) следовало преодолеть препятствие, обойдя его с юга (чем не южный поток?). Тогда и возрождается древняя легенда о христианском королевстве на юге Египта, владеющем огромными богатствами. Надежды на существование этого королевства, которое излечит слабости и сгладит противоречия христианства европейского, были настолько сильны, что около 1500 года начались первые исследования Африки.
***
Когда на картинах впервые стали рисовать волосы на теле?
По Аррасу здесь возможны два ответа. Первый: у Гюстава Курбе в «Женщине в волнах». Второй менее очевиден: изображений обнаженных людей не было в пещерах, поскольку для рисования нужна кисть, а для нее – пучок волос. Ведь что означает французское pinceau? Кисть и пучок волос. Откуда возникло это слово? Из латыни, и переводится как маленький пенис, penicillus. Тут автор посылает нас к Цицерону и с трудом удерживается от того, чтобы переписать всю историю живописи.
***
Можно ли считать Венеру Урбинскую pin-up girl (btw, Марк Твен считал эту картину самой «гнусной» из тех, что видел)?
А это науке не известно.
#nonfiction #art
Почему один из волхвов изображался чернокожим?
В христианской живописи негру отводилась роль раба или невольника, поскольку его образ был традиционно связан с чем-то дурным, дьявольским. Однако в 1460 году в изображениях поклонения волхвов появился первый чернокожий король. Это объясняется тем, что сегодня мы назвали бы геополитической ситуацией вокруг христианства. Захватив Константинополь, турки отрезали путь к Иерусалиму с севера. В расчете получить доступ к центру мира (духовному, а по тем понятиям и географическому) следовало преодолеть препятствие, обойдя его с юга (чем не южный поток?). Тогда и возрождается древняя легенда о христианском королевстве на юге Египта, владеющем огромными богатствами. Надежды на существование этого королевства, которое излечит слабости и сгладит противоречия христианства европейского, были настолько сильны, что около 1500 года начались первые исследования Африки.
***
Когда на картинах впервые стали рисовать волосы на теле?
По Аррасу здесь возможны два ответа. Первый: у Гюстава Курбе в «Женщине в волнах». Второй менее очевиден: изображений обнаженных людей не было в пещерах, поскольку для рисования нужна кисть, а для нее – пучок волос. Ведь что означает французское pinceau? Кисть и пучок волос. Откуда возникло это слово? Из латыни, и переводится как маленький пенис, penicillus. Тут автор посылает нас к Цицерону и с трудом удерживается от того, чтобы переписать всю историю живописи.
***
Можно ли считать Венеру Урбинскую pin-up girl (btw, Марк Твен считал эту картину самой «гнусной» из тех, что видел)?
А это науке не известно.
#nonfiction #art
Закат империи. От порядка к хаосу. Семен Экштут, 2012
Русское образованное общество вплоть до 1917 года принципиально отказывалось признавать и принимать буржуазные ценности. В среде интеллигенции деятельность, связанная с извлечением прибыли, казалась сомнительной и аморальной. Всесокрушающую власть денег уже трудно было не заметить ни в 60-х, ни в 70-х годах. Однако люди образованные как-то умудрялись этого не замечать, тем более что динамично развивающийся российский капитализм долгое время ухитрялся обходиться без людей с университетскими дипломами. Мечтая о социальном и политическом переустройстве общества, они ни бельмеса не смыслили в экономике, не испытывая по этому поводу никаких комплексов.
***
Воинствующая антибуржуазность объединяла писателей и поэтов с интеллигентами, мешая тем и другим без гнева и пристрастия постигать быстро меняющийся мир пореформенной России.
Непонимание порождает неприятие и отторжение. Ограниченность в постижении сущего, свойственная обычному человеку, является его частным делом. Узколобость гения, вызывает общественный резонанс. Русская культура всегда была логоцентрической. Удручающие заблуждения гениального писателя, помноженные на его художественный дар и колоссальное влияние на умонастроения в обществе, способствуют тому, что эти заблуждения растут в геометрической прогрессии. Русский человек, жаждущий найти свое место в мире, находит учителя жизни в яром противнике аграрной реформы Толстом.
Обскурантизм Толстого обескураживает:
«Профессора — самые глупые люди. В разговоре с американцем я произнес слова scientific stupidity. Наука (это не парадокс), наука — сложное невежество. Что теперь считается наукой, то будет считаться в будущем отклонением деятельности ума от здравого смысла. Наука ничего не может дать ни нравственности, ни религии.»
Илья Мечников, лауреат Нобелевской премии в области физиологии и медицины и давний приятель Толстого, пытался объяснить графу, что близкое соседство отхожего места и колодца способствует росту числа инфекционных заболеваний. Л.Н. сказал, что это все досужие профессорские измышления, а у Ильи Ильича кастрировано нравственное чувство (актуален великий мракобес, как никогда).
Л.Н. постоянно был недоволен теми, кто, желая получить образование, стремился вырваться из своей среды и приобрести профессию. В стремлении таких людей к знанию граф видел только желание сесть на шею простому народу: «Ежедневно четыре письма, в год тысячу, получаю о том: "Я хочу учиться". Из народа уходят учиться, и все народу садятся на шею. Быть студентом — значит быть паразитом и готовиться паразитом остаться».
***
В конце XIX века перед жаждущей перемен русской интеллигенцией возникла реальная альтернатива: либо уход в революцию, либо в чистое искусство. Террористы того времени делились на нелегальных и легальных деятелей. Щедрин был, несомненно, самым ярким и даровитым представителем последней категории, принесший России гораздо больше нравственного вреда, чем первая.
Салтыков-Щедрин отравил русскую литературу, выдав больную печень и желчь за словесность и художество. Он сформировал у интеллигенции саркастическое отношение к истории государства Российского. Тютчев говорил: «Русская история до Петра Великого — сплошная панихида, а после Петра Великого — одно уголовное дело».
В пятидесяти пяти томах Полного собрания сочинений Ленина произведения Салтыкова-Щедрина цитируются или упоминаются 176 раз: 165 раз до победы Октябрьской революции и лишь 11 раз — после победы. Это абсолютный рекорд. Произведения Толстого цитируются и упоминаются 20 раз, а Пушкина — только 14 раз. Розанов писал: «После Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России».
Русское образованное общество вплоть до 1917 года принципиально отказывалось признавать и принимать буржуазные ценности. В среде интеллигенции деятельность, связанная с извлечением прибыли, казалась сомнительной и аморальной. Всесокрушающую власть денег уже трудно было не заметить ни в 60-х, ни в 70-х годах. Однако люди образованные как-то умудрялись этого не замечать, тем более что динамично развивающийся российский капитализм долгое время ухитрялся обходиться без людей с университетскими дипломами. Мечтая о социальном и политическом переустройстве общества, они ни бельмеса не смыслили в экономике, не испытывая по этому поводу никаких комплексов.
***
Воинствующая антибуржуазность объединяла писателей и поэтов с интеллигентами, мешая тем и другим без гнева и пристрастия постигать быстро меняющийся мир пореформенной России.
Непонимание порождает неприятие и отторжение. Ограниченность в постижении сущего, свойственная обычному человеку, является его частным делом. Узколобость гения, вызывает общественный резонанс. Русская культура всегда была логоцентрической. Удручающие заблуждения гениального писателя, помноженные на его художественный дар и колоссальное влияние на умонастроения в обществе, способствуют тому, что эти заблуждения растут в геометрической прогрессии. Русский человек, жаждущий найти свое место в мире, находит учителя жизни в яром противнике аграрной реформы Толстом.
Обскурантизм Толстого обескураживает:
«Профессора — самые глупые люди. В разговоре с американцем я произнес слова scientific stupidity. Наука (это не парадокс), наука — сложное невежество. Что теперь считается наукой, то будет считаться в будущем отклонением деятельности ума от здравого смысла. Наука ничего не может дать ни нравственности, ни религии.»
Илья Мечников, лауреат Нобелевской премии в области физиологии и медицины и давний приятель Толстого, пытался объяснить графу, что близкое соседство отхожего места и колодца способствует росту числа инфекционных заболеваний. Л.Н. сказал, что это все досужие профессорские измышления, а у Ильи Ильича кастрировано нравственное чувство (актуален великий мракобес, как никогда).
Л.Н. постоянно был недоволен теми, кто, желая получить образование, стремился вырваться из своей среды и приобрести профессию. В стремлении таких людей к знанию граф видел только желание сесть на шею простому народу: «Ежедневно четыре письма, в год тысячу, получаю о том: "Я хочу учиться". Из народа уходят учиться, и все народу садятся на шею. Быть студентом — значит быть паразитом и готовиться паразитом остаться».
***
В конце XIX века перед жаждущей перемен русской интеллигенцией возникла реальная альтернатива: либо уход в революцию, либо в чистое искусство. Террористы того времени делились на нелегальных и легальных деятелей. Щедрин был, несомненно, самым ярким и даровитым представителем последней категории, принесший России гораздо больше нравственного вреда, чем первая.
Салтыков-Щедрин отравил русскую литературу, выдав больную печень и желчь за словесность и художество. Он сформировал у интеллигенции саркастическое отношение к истории государства Российского. Тютчев говорил: «Русская история до Петра Великого — сплошная панихида, а после Петра Великого — одно уголовное дело».
В пятидесяти пяти томах Полного собрания сочинений Ленина произведения Салтыкова-Щедрина цитируются или упоминаются 176 раз: 165 раз до победы Октябрьской революции и лишь 11 раз — после победы. Это абсолютный рекорд. Произведения Толстого цитируются и упоминаются 20 раз, а Пушкина — только 14 раз. Розанов писал: «После Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России».
The Pisces. Melissa Broder (2018):
Люси (Рыбы), 38, детей никогда не хотела, живет на грант за исследование творчества Сапфо (writing block), восемь лет состоит в (не слишком) близких отношениях со Стрельцом. Внимательный читатель сразу смекнёт, что сапфическая поэзия до добра не доведёт, и точно: женская привычка оценивать себя по степени востребованности мужчиной не является сугубо нашей доморощенной традицией. После разрыва Люси проходит все круги стандартного ада для одиночек: заедает стресс, курит травку, страдает инсомнией, подсаживается на таблетки и в припадке неконтролируемого гнева ломает нос своему бывшему. Best-case scenario после неприятностей с полицией: групповая терапия, она же psychological detox. Там дамы в разной степени распада личности учатся говорить о себе radical acceptance, inner child, self-care, intimacy, self-love, а о мужчинах unable to commit, love avoidant и terrified of intimacy (нет, asshole говорить не принято). Понятно, что такая «терапия» как мертвому припарки. Люси регистрируется на сайте знакомств и пускается во все тяжкие (как же надо допечь литературоведа, чтобы она вступила в случайную связь с мужчиной, у которого в доме семь книг и три из них Буковски. И дальше будет только хуже). Тут Бродер настолько увлекается натуралистическими подробностями, что в качестве отдушины тянет перечитать хроники коронавируса. Если вытерпите - из глубокого синего моря появится он. Чтобы не поддаться соблазну, который источает юный сладкоголосый merman, Люси пришлось бы залить воском не только уши. Но цели такой не стояло, и она деловито грузит своего выходца из мифов на тележку и тащит к себе, а целуясь, воображает, что ест его хвост с чесночным маслом: чего не сделаешь ради любви. Но счастье с тележкой не может длится вечно и приходится выбирать: остаться на постылой суше или уйти на дно морское в компании любимого. Выбор очевиден? А вот и нет.
Увы, при создании сюжета серьезно пострадало одно животное: старый милый пёс-диабетик, которого сестра Люси доверчиво оставила на ее попечении.
***
Тем не менее, пожалуй, подпишусь под словами Мелиссы Бродер: ‘A shitty book was probably better than no book at all’.
Люси (Рыбы), 38, детей никогда не хотела, живет на грант за исследование творчества Сапфо (writing block), восемь лет состоит в (не слишком) близких отношениях со Стрельцом. Внимательный читатель сразу смекнёт, что сапфическая поэзия до добра не доведёт, и точно: женская привычка оценивать себя по степени востребованности мужчиной не является сугубо нашей доморощенной традицией. После разрыва Люси проходит все круги стандартного ада для одиночек: заедает стресс, курит травку, страдает инсомнией, подсаживается на таблетки и в припадке неконтролируемого гнева ломает нос своему бывшему. Best-case scenario после неприятностей с полицией: групповая терапия, она же psychological detox. Там дамы в разной степени распада личности учатся говорить о себе radical acceptance, inner child, self-care, intimacy, self-love, а о мужчинах unable to commit, love avoidant и terrified of intimacy (нет, asshole говорить не принято). Понятно, что такая «терапия» как мертвому припарки. Люси регистрируется на сайте знакомств и пускается во все тяжкие (как же надо допечь литературоведа, чтобы она вступила в случайную связь с мужчиной, у которого в доме семь книг и три из них Буковски. И дальше будет только хуже). Тут Бродер настолько увлекается натуралистическими подробностями, что в качестве отдушины тянет перечитать хроники коронавируса. Если вытерпите - из глубокого синего моря появится он. Чтобы не поддаться соблазну, который источает юный сладкоголосый merman, Люси пришлось бы залить воском не только уши. Но цели такой не стояло, и она деловито грузит своего выходца из мифов на тележку и тащит к себе, а целуясь, воображает, что ест его хвост с чесночным маслом: чего не сделаешь ради любви. Но счастье с тележкой не может длится вечно и приходится выбирать: остаться на постылой суше или уйти на дно морское в компании любимого. Выбор очевиден? А вот и нет.
Увы, при создании сюжета серьезно пострадало одно животное: старый милый пёс-диабетик, которого сестра Люси доверчиво оставила на ее попечении.
***
Тем не менее, пожалуй, подпишусь под словами Мелиссы Бродер: ‘A shitty book was probably better than no book at all’.
Помните рассказ ‘The Monkey’s Paw’ by W.W. Jacobs? Мечты сбываются: мне вот хронически не хватало времени на книжечки. В результате глобального карантина оно появилось... От дальнейших мечтательств пока воздерживаюсь из опасения неточности формулировок.
К счастью, есть ещё места, где читать безопасно.
К счастью, есть ещё места, где читать безопасно.