На улице встретилась девушка в худи с принтом «ТЯГОСТНОЕ ГРАЖДАНСТВО», изначально фразой из эссе Сьюзен Зонтаг «Болезнь как метафора», подразумевающая, что каждый человек имеет два «паспорта»: в царстве здоровых и в царстве больных. Но первым делом в голову почему-то пришло нечто совсем другое…

12 марта — Всемирный день против киберцензуры. Однако цензура не только контроль и надзор, но и стимулятор лингвистического творчества.

Algospeak. How Social Media Is Transforming the Future of Language. Adam Aleksic, 2025

“Kurt Cobain un-alived himself at 27” — так музей поп-культуры Сиэтла в официальном дискурсе впервые применил офлайн слово, созданное для обхода цензуры в интернете. У тинейджеров оно уже давно в ходу в самых разных контекстах: от эссе про Гамлета до предложения пообедать “let’s go unalive some sandwiches.” Школьные булли стращают свою жертву “just unalive yourself”, а гормонально нестабильные экземпляры пугают предков, что “they’d rather unalive themselves than clean their room”. Иногда школьники узнают слово unalive раньше, чем suicide. И здесь таится источник будущих изменений в языке. Это не просто очередной виток бесконечной эвфемизации смерти — разница в контексте. Глагол unalive появился в Ultimate Spider-Man (2013) и циркулировал в мемах. Скорее всего, он так бы и почил в безвестности, если бы не китайское правительство. С 2019 года Китай проводит жесткую политику цензуры, возлагая на соцсети ответственность за short-form video content, создаваемый пользователями. Популярное приложение Douyin ByteDance стало агрессивно блокировать любой «нежелательный» контент, включая протесты в Гонконге и концлагеря для уйгуров, с помощью инструмента для поиска «чувствительных» слов, в основе которого лежит обширная библиотека ключевых слов высокого риска. Тот же алгоритм применили к TikTok. Помимо антипекинских настроений, ByteDance подвергал цензуре контент, связанный с LGBTQ+ и другими чувствительными темами, e.g. политика, порнография и self-harm. Распространяясь через вирусные видео, в 2022 году unalive стал онлайн синонимом kill. Такой вид эзопова языка называют algospeak. В сети с ним сталкивались 3/4 американцев, а 30% сами использовали различные коды, чтобы обойти модерацию контента.

Для описания непрерывности совершенствования техник уклонения Стивен Пинкер ввел концепцию euphemism treadmill. Чем быстрее и эффективнее инструменты модерации, тем больше слов будет создано. Эта гонка с преследованием началась с первых дней существования Интернета. В 1980-х для обхода текстовых фильтров пользователи создали leetspeak, хакерский диалект, для которого характерно переосмысление формы слов: так термин suicide — вечный объект цензуры — был заменен на 5U1C1D3, а при уходе от «погони» модераторов — на $U!C!D€, etc. Уловок тьма: так термин LGBTQ+ заменяют на “leg booty” или “alphabet mafia”. Когда TikToker в своем видео (2023) назвал Гитлера “the top guy of the Germans”, такой тип адресации стал термином “Voldemorting.” Инфлюенсеры обозначают Трампа как “cheeto,” “45 ”и “orange man”. Избегая прямого называния, люди посылают сигнал, что данное имя противно произносить вслух — язык становится актом сопротивления. #english

И не говорите, что вас не предупреждали!

Cut your nails on Monday, cut them for news;
Cut them on Tuesday, a pair of new shoes;
Cut them on Wednesday, cut them for health;
Cut them on Thursday, cut them for wealth;
Cut them on Friday, cut them for woe;
Cut them on Saturday, a journey you'll go;
Cut them on Sunday, you'll cut them for evil,
For all the next week you'll be ruled by the devil. #листаястарыезаметки

В The Guardian вышел лонгрид о возрождении валлийского языка.

Валлийцы называют свою землю Cymru (“kum-ree”), от др.-бретанского “compatriots”. Валлийский язык — Cymraeg (“kum-raig”) – принадлежит к группе кельтских языков, на которых на Британских островах говорили до пришествия языка, позднее ставшего английским. После присоединения Уэльса к Англии (1536) валлийский стал языком простонародья.

Упадок языка начался во время Промышленной революции, когда угольные шахты Уэльса наводнили англоговорящие рабочие, а местные стали разъезжаться в поисках лучшей жизни. В 1847 году в правительственном докладе валлийский объявили причиной лени, неграмотности и склонности к насилию. В школах стали агрессивно насаждать английский. Детям, «преступно» говорившим на валлийском, на шею надевали деревянную штуковину — Welsh Not. В конце недели последнего провинившегося пороли. Валлийский стал помехой для процветания, английский — языком модерности и возможностей. Если в 1911 году на валлийском говорили 43% населения, то в 1960-х ~25%, и то в сельской местности.

У валлийцев есть пословица Cenedl heb iaith, cenedl heb galon — «у народа, не имеющего языка, нет сердца». В 1960-х возникло движение за спасение языка, связанное с идеей национальной идентичности. Среди его участников был Сондерс Льюис, основатель партии Plaid Cymru, с 1920-х боровшейся за самоуправление Уэльса. В 1962 году Льюис — ему было уже под 70 — выступил на радио со знаковой речью Tynged yr Iaith (“The Fate of the Language”), заявив, что без решительных мер валлийский к XXI веку полностью исчезнет. Также он раскритиковал план постройки нового резервуара на севере Уэльса для перекачки воды в Ливерпуль. Правительство собиралось затопить долину (Tryweryn valley) вместе с целой деревней. Проект как символ безразличия англичан к валлийской культуре вызвал волну протестов, но в 1965 году его осуществили. Как резонанс по всему Уэльсу прошли акции за признание языка. Люди отказывались оплачивать налоги и парковочные штрафы, не являлись в суд по повестке, если эти бумаги были составлены на английском. Дорожные знаки срывали или закрашивали зеленым, требуя двуязычной замены. Группа активистов Cymdeithas yr Iaith Gymraeg (Welsh Language Society) устраивала сидячие забастовки и блокировала дороги. В 1970-х активизм перешел в насилие: дошло до взрывов и поджигания домов, принадлежащих англичанам.

Деиндустриализация 1980-х разорила Уэльс. Шахты и сталелитейные заводы закрылись. Казалось неизбежным, что упадок пагубно отразится на языке. Но и в 1981 году, и десять лет спустя доля говорящих на валлийском была примерно одинаковой (~19%). Ситуация изменилась: в 1990-х валлийский стал обязательным в школах, на дорожных знаках и в официальных документах; стала двуязычной музыкальная сцена; в 1977 году начала вещание BBC Radio Cymru, а в 1982 году — после обширной кампании, включая похищение передатчика и угрозу голодной забастовки со стороны одного политика, — телеканал S4C.

В XXI веке доля говорящих на валлийском остается на прежнем уровне (~18%) – 538 тыс. человек (2021), но правительство лелеет мечты к 2050 году довести их число до миллиона. Вся надежда на нуарные триллеры и футбол — когда в 2022 году Уэльс отобрался на World Cup (впервые за 64 года), фанаты выбрали своим гимном протестную песню из 1980-х Dafydd Iwan’s Yma o Hyd, что значит “still here”. Впрочем, в соцсетях молодежь явно предпочитает английский. К тому же у валлийского репутация чертовски трудного языка. Стендап комик пошутил о судьбе 30-ти учащихся на курсах валлийского: “One passed, three failed and 26 dead.” Помимо адской грамматики и фонетики (в валлийском гласных больше, чем в английском), в нем нет даже единого слова для “yes”. Оно меняется в зависимости от времени и контекста: m может мутировать в f, c — в g или в пугающее ngh. Впрочем, как писал Джон Ле Карре, решение учить язык — это “an act of friendship”, а в валлийском есть слово hiraeth (“hee-rayeth”), “a longing for a place that may no longer exist”. Ностальгию и ресентимент еще никто не отменял.

Кое-где Фрида Кало икона феминизма и LGBTQ+, а среди родных осин — покровительница банкоматов.

Садоводам на заметку: согласно ирландскому фольклору, если 17 марта, в День святого Патрика, посадить сладкий горошек, это не только принесет удачу, но и сделает так, что душистые растения весь сезон будут цвести пышным цветом. Правда, нужно было успеть до восхода солнца, но можно попробовать обмануть примету. #праздничное

17 марта отмечается День модельера, но театр и мода — близнецы-братья похлеще, чем у Маяковского.

Слияние высокой моды и театра началось с «отца Haute Couture» Чарльза Фредерика Уорта. В конце 80-х годов XIX века его костюмы для легендарных актрис и певиц (Сары Бернар, Элеоноры Дузе, Нелли Мельба etc) переплели моду и театральное искусство. Традицию продолжили Жак Дусэ, Поль Пуарэ, Мариано Фортуни и особенно Коко Шанель, которая в 1924 году по просьбе Сергея Дягилева разработала костюмы для балета «Голубой экспресс». В 1920-е годы на афишах самых престижных оперных и балетных трупп появились имена Жанны Ланвен и Магги Руфф. Тенденцию продолжили Пьер Бальмен, Кристиан Диор, Ив Сен Лоран, Джон Гальяно, Карл Лагерфельд, Жан-Поль Готье, Тьерри Мюлье, Вивьен Вествуд, Кристиан Лакруа, Виктор & Рольф, Рей Кавакубо и Кензо — все они нашли в театре возможность самовыражения вне жестких требований коммерции.

Итальянскую высокую моду воплотила в себе великий новатор Эльза Скиапарелли. В 1930-х годах, сотрудничая с Сальвадором Дали и Жаном Кокто, Эльза привнесла сюрреализм и абстрактность в дизайн графического трикотажа. Она предвосхитила современные модные показы, используя сцену и музыку для создания подиумов с вышагивающими по ним моделями. С началом WWII и как одно из ее последствий итальянские голоса притихли. Но в 1980-х итальянская мода стала доминировать в опере, танце и драмтеатре всего мира, чему способствовал гений Фенди, Армани, Балестра, Версаче, Миссони, Капуччи, Джильи, Ферретти, Валентино, Марраса etc. «Мы не стараемся загнать героев или мифы в рамки традиции» — этой фразой Джанни Версаче передает смысл отношений между миром моды и театра, где спектакль несет признаки собственного языка кутюрье. «Стиль на сцене. Искусство элегантности». #праздничное #fashion #театр