Второй вечер подряд на сцене Мариинки клубился дым, бродили мертвецы, болтались повешенные — и хор скорбел о судьбе народа, попавшего в жернова истории. На этот раз кровью умывались шотландцы в «Макбете». Тирану воздастся — правда, доживут до этого дня не все, — но, хотя бы ради либретто, оперу немедленно хочется пересматривать (в отличие от never again Котко). А тут еще и Сулимский в боевой раскраске вайдой, чудесные эйфмановские ведьмачки и дивный Верди. #театр
— Танцуй, Говард, книги это эскапизм.
— Читай, дорогая, пусть танцуют лебеди. #cartoon
— Читай, дорогая, пусть танцуют лебеди. #cartoon
Как повысить символическую ценность экспоната — лайфхак от классиков:
Однажды Афанасий Афанасьевич [Шеншин, настоящее имя поэта Фета] приехал из Москвы в сапогах работы графа Льва Николаевича Толстого. Нельзя сказать, чтобы это была изящная пара сапог, но Шеншин ею гордился.
— Эти сапоги, — говорил он, — были заказаны Тургеневым, но оказались ему не впору, а мне как по мерке. Я их и купил и вот теперь ношу — от этого цена их только увеличится.
Писатель Д. В. Григорович, очень остроумный и живой человек, при этом воскликнул:
— Позвольте, Афанасий Афанасьевич, перед тем, как будете сапоги сдавать в музей, позвольте мне их почистить — от этого цена еще быть может поднимется...
Раздалось рыкание потревоженнаго льва. То был
Михаил Евграфович Салтыков (Щедрин), который
чертыхался и отплевывался.
— Тьфу, ты Господи, — ворчал он, — недостает еще к этим сапогам пришпилить этикетку: «сапоги шил Лев Толстой, примерял Тургенев, носил Фет, чистил Григорович, а оплевал Щедрин», — вот уж в самом деле будет тогда настоящая музейная редкость.
«Картинки дипломатической жизни», П. С. Боткин, 1930
Однажды Афанасий Афанасьевич [Шеншин, настоящее имя поэта Фета] приехал из Москвы в сапогах работы графа Льва Николаевича Толстого. Нельзя сказать, чтобы это была изящная пара сапог, но Шеншин ею гордился.
— Эти сапоги, — говорил он, — были заказаны Тургеневым, но оказались ему не впору, а мне как по мерке. Я их и купил и вот теперь ношу — от этого цена их только увеличится.
Писатель Д. В. Григорович, очень остроумный и живой человек, при этом воскликнул:
— Позвольте, Афанасий Афанасьевич, перед тем, как будете сапоги сдавать в музей, позвольте мне их почистить — от этого цена еще быть может поднимется...
Раздалось рыкание потревоженнаго льва. То был
Михаил Евграфович Салтыков (Щедрин), который
чертыхался и отплевывался.
— Тьфу, ты Господи, — ворчал он, — недостает еще к этим сапогам пришпилить этикетку: «сапоги шил Лев Толстой, примерял Тургенев, носил Фет, чистил Григорович, а оплевал Щедрин», — вот уж в самом деле будет тогда настоящая музейная редкость.
«Картинки дипломатической жизни», П. С. Боткин, 1930
Пьеса «Иван Васильевич» Михаила Булгакова (1935) начинается и заканчивается «Псковитянкой». Однако в первой редакции пьесы из радиорупора звучала не опера Римского-Корсакова, а лекция свиновода. А в финале изобретатель Тимофеев (будущий Шурик из «Иван Васильевич меняет профессию») во время ареста оправдывался: «Да, я сделал опыт. Но разве можно с такими свиньями, чтобы вышло что-нибудь путное?…»
Чтобы приглушить харизму, неуместную у вора, Жоржу Милославскому сделали «грим какого-то поросенка рыжего, с дефективными ушами». В пьесе он разбазаривает казенные земли, отдав шведам Кемскую волость («Да кому это надо? Забирайте, забирайте, царь согласен»), и тащит все, что не приколочено — помимо медальона у посла, «теряется» панагия у патриарха (btw, в пьесе именно «служитель культа» разоблачает самозванца). В то же время через обаятельного маргинала транслируется основная крамола: «я от него отмежевался. И обратно — царский любимец и приближенный человек»; «без отвращения вспомнить не могу. <…> опричники ваши просто бандиты!». Неудивительно, что даже в отредактированном виде — помимо прочего, предлагалось ввести «положительную пионерку» — пьеса не прошла сквозь жерло советской цензуры и после генеральной без публики была запрещена.
***
Милославский дьяку Феде: Будем дружить с тобой, я тебя выучу в театр ходить… Да, ваше величество, надо будет театр построить.
Бунша. Я уже наметил кое-какие мероприятия и решил, что надо будет начать с учреждения жактов.
Милославский. Не велите казнить, ваше величество, но, по-моему, театр важнее.
Чтобы приглушить харизму, неуместную у вора, Жоржу Милославскому сделали «грим какого-то поросенка рыжего, с дефективными ушами». В пьесе он разбазаривает казенные земли, отдав шведам Кемскую волость («Да кому это надо? Забирайте, забирайте, царь согласен»), и тащит все, что не приколочено — помимо медальона у посла, «теряется» панагия у патриарха (btw, в пьесе именно «служитель культа» разоблачает самозванца). В то же время через обаятельного маргинала транслируется основная крамола: «я от него отмежевался. И обратно — царский любимец и приближенный человек»; «без отвращения вспомнить не могу. <…> опричники ваши просто бандиты!». Неудивительно, что даже в отредактированном виде — помимо прочего, предлагалось ввести «положительную пионерку» — пьеса не прошла сквозь жерло советской цензуры и после генеральной без публики была запрещена.
***
Милославский дьяку Феде: Будем дружить с тобой, я тебя выучу в театр ходить… Да, ваше величество, надо будет театр построить.
Бунша. Я уже наметил кое-какие мероприятия и решил, что надо будет начать с учреждения жактов.
Милославский. Не велите казнить, ваше величество, но, по-моему, театр важнее.
Представляя окрестности Пскова, осознаешь, что красавице одной идти по пересеченной местности в Печерский монастырь — идея сомнительная. Героини «Псковитянки» предпочитают убедиться лично, что в дремучем лесу можно найти не только любовь, но и другие неприятности. В целом же, весьма прозрачно, почему эта опера «зазвучала» у Булгакова: самодержцу угождают девицы в жемчужных кокошниках; полубезумный Грозный в модном стеганом пальто с этническими элементами полупритворно страдает от бремени власти — «единый владыка как единый пастырь единого стада»; народ вольного Пскова, выбирая между двух зол, выбора не имеет — царь пленных не берет. #театр
Следующий уровень эксклюзивности — обложка из кожи автора. #cartoon
Потенциал Смешариков явно недораскрыт — их вселенная образовала бы гипнотический кроссовер, скажем, с триллером «Преступление и наказание». А вот англичане используют свое литературное наследие на полную катушку: из печати вышли Little Miss Marple: Muddle at the Vicarage и Mr Poirot: Mischief on the Nile — иллюстрированные детективы Агаты Кристи, переработанные для дошкольного и младшего школьного возраста. Джеймс Причард, правнук писательницы и CEO Agatha Christie Ltd, говорит, что всегда был фанатом героев детских книжек Mr Men и Little Miss и рад замутить dream collaboration. В детской версии тоже творятся бесчинства, а Inspector Nonsense и Constable Silly неспособны докопаться до истины. Похоже, серия рассчитана не только на детей.
Между оригиналом (2024) и переводом (2025) разница примерно такая же, как между barbershop и парикмахерской: так никакого воображения не хватит, чтобы причислить к architectural triumphs, замок, крытый шифером.
Джентльмен и вор: идеальные кражи драгоценностей в век джаза. Дин Джобб, 2025
Пока послевоенная Европа наскребала гроши на пропитание, американец Шервуд Андерсон констатировал: “We live in the most prosperous country in the world, in what is, perhaps, its most prosperous period.” Harper’s Magazine писал: “A whole generation had been infected by the eat-drink-and-be-merry-for-tomorrow-we-die spirit.” О завтрашнем дне не думал никто. Speakeasies — подпольные бары времен Сухого закона — размывали границы между элитой и криминальным элементом, перемешав “the very highest and very lowest of human society.” В злачных кварталах Нью-Йорка развлекался даже 30-летний принц Уэльский, сбежав от прессы в компании элегантно одетого джентльмена с прекрасными манерами. Они только что познакомились на вечеринке, и принцу в голову даже прийти не могло, что его компаньон тоже знаменитость, правда, совсем другого рода.
Газетчики прозвали Артура Бэрри Prince of Thieves и Aristocrat of Crime, а журнал Life объявил его “the greatest jewel thief who ever lived.” Ирландский мальчишка начал криминальную карьеру, вслепую перевозя нитроглицерин для взламывания сейфов, потом были исправительный дом, военный завод, европейский фронт во время WWI, крест за храбрость, — но в мирной жизни места для бывшего военного санитара не нашлось. Обладая презентабельной внешностью и умением внимательно читать светскую хронику, он стал своим среди rich and famous. А дальше — дело техники: ловко забравшись в спальню на втором этаже, skilled “second-story man” освобождал хозяев от бремени бриллиантов. Впрочем, после WWII галантные преступления Бэрри стали восприниматься как пережиток невинных гламурных времен.
***
Социологи считают, что «та эпоха с зеркальной точностью воспроизвелась в начале XXI века, где главными объектами поклонения стали молодость, богатство и слава, где новые технологии, казалось, начали практически целиком менять поведение людей, где ощущение жизни в ультрасовременном мире и пьянящих перспектив всколыхнуло всю атмосферу». В атмосфере демонстративного потребления актуальными остались и методы Бэрри, включающие дотошное изучение светской хроники: в 2016 году, через пару недель после того, как Ким Кардашьян выложила в своем аккаунте фотографии в украшениях, двое вооруженных мужчин проникли в ее номер в парижском отеле и вышли оттуда с камнями на $10 млн. Хотя в современной Франции самыми плохо защищенными зданиями, где ювелирные изделия «плохо лежат», оказались музеи. Guardian пишет, что перед «кражей века» Лувр был значительно больше озабочен проблемой “crowd control,” чем безопасностью. При музее постоянно находится бригада sapeurs-pompiers из 50 человек, что означает, что коллекции не сгорят и не утонут, но и это не точно — нужны Парижу деньги, се ля ви! Но на данный момент ни финансов, ни политической воли у Франции нет. #nonfiction
Пока послевоенная Европа наскребала гроши на пропитание, американец Шервуд Андерсон констатировал: “We live in the most prosperous country in the world, in what is, perhaps, its most prosperous period.” Harper’s Magazine писал: “A whole generation had been infected by the eat-drink-and-be-merry-for-tomorrow-we-die spirit.” О завтрашнем дне не думал никто. Speakeasies — подпольные бары времен Сухого закона — размывали границы между элитой и криминальным элементом, перемешав “the very highest and very lowest of human society.” В злачных кварталах Нью-Йорка развлекался даже 30-летний принц Уэльский, сбежав от прессы в компании элегантно одетого джентльмена с прекрасными манерами. Они только что познакомились на вечеринке, и принцу в голову даже прийти не могло, что его компаньон тоже знаменитость, правда, совсем другого рода.
Газетчики прозвали Артура Бэрри Prince of Thieves и Aristocrat of Crime, а журнал Life объявил его “the greatest jewel thief who ever lived.” Ирландский мальчишка начал криминальную карьеру, вслепую перевозя нитроглицерин для взламывания сейфов, потом были исправительный дом, военный завод, европейский фронт во время WWI, крест за храбрость, — но в мирной жизни места для бывшего военного санитара не нашлось. Обладая презентабельной внешностью и умением внимательно читать светскую хронику, он стал своим среди rich and famous. А дальше — дело техники: ловко забравшись в спальню на втором этаже, skilled “second-story man” освобождал хозяев от бремени бриллиантов. Впрочем, после WWII галантные преступления Бэрри стали восприниматься как пережиток невинных гламурных времен.
***
Социологи считают, что «та эпоха с зеркальной точностью воспроизвелась в начале XXI века, где главными объектами поклонения стали молодость, богатство и слава, где новые технологии, казалось, начали практически целиком менять поведение людей, где ощущение жизни в ультрасовременном мире и пьянящих перспектив всколыхнуло всю атмосферу». В атмосфере демонстративного потребления актуальными остались и методы Бэрри, включающие дотошное изучение светской хроники: в 2016 году, через пару недель после того, как Ким Кардашьян выложила в своем аккаунте фотографии в украшениях, двое вооруженных мужчин проникли в ее номер в парижском отеле и вышли оттуда с камнями на $10 млн. Хотя в современной Франции самыми плохо защищенными зданиями, где ювелирные изделия «плохо лежат», оказались музеи. Guardian пишет, что перед «кражей века» Лувр был значительно больше озабочен проблемой “crowd control,” чем безопасностью. При музее постоянно находится бригада sapeurs-pompiers из 50 человек, что означает, что коллекции не сгорят и не утонут, но и это не точно — нужны Парижу деньги, се ля ви! Но на данный момент ни финансов, ни политической воли у Франции нет. #nonfiction
Говорят, сегодня — День макарон. Слово macaroni происходит от греч. makar, «благословенный», “blessed,” что указывает, насколько высоко продукт ценился в античности. А вот итальянский футурист и идеолог фашизма Филиппо Томмазо Маринетти расценивал безоговорочную любовь соотечественников к макаронам как “absurd Italian religion”, из-за чего итальянцы стали толстыми, ленивыми, лишенными воображения и — о ужас! — миролюбивыми. Обсуждение конфликта в прессе вышло за пределы Италии — английская газета писала: it all “sounds about as rational as starting a liberation front in Leeds to abolish Yorkshire pudding.” #праздничное
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
25 октября отмечается еще и как Всемирный день оперы. Вдогонку этому событию летит по-варварски жовиальный фрагмент из «Адрианы Лекуврёр». #праздничное
Рестораны, трактиры, чайные... Из истории общественного питания в Петербурге XVIII – начала XX века. Юлия Демиденко, 2011
В столичных заведениях гости наслаждались соловьиным пением, заказывали «свадебного арапа», оставляли на чай фортепьяно, поили шампанским лошадей, а рестораторы в рекламных целях подкладывали в раковины устриц жемчужины ювелирного качества и всем дамам преподносили живые цветы прямо из Ниццы. Где-то «пирожного не подавали никакого и ни за какие деньги», а кое куда писателям разрешали «входить даже без панталон».
Ресторанная жизнь столицы была тесно связана с театральной. У Вольфа и Беранже после петербургского дебюта итальянской балерины Марии Тальони (1837) появился пирог «Тальони», украшенный ее изображением, а как-то раз сладкие сюрпризы — их на Рождество и Пасху предлагали в невероятных количествах — были на сюжеты опер Эжена Скриба. В 1850-х в ресторациях исполняли арии из опер Верди «Риголетто», «Трубадур» и др.
В конце XIX ужином в петербургской традиции было принято называть прием пищи, следовавший после посещения спектаклей в Императорских театрах или же после танцев на частных балах. Кто не ходил в театры и на балы, тот, как правило, и не ужинал, довольствуясь чаем. Btw, чайные в Петербурге появились значительно позже кофеен: чай в России был довольно дорог. Зато кофе, как и водку, наливали даже первым посетителям Кунсткамеры, пытаясь приохотить россиян к посещению музеев.
На берегах Невы состояние алкогольного опьянения называли «барским настроением», шампанское — «таможенным квасом», а пиво — «шампанским для пролетариата». Почему бы нам снова не говорить (и ужинать) как петербуржцы?
В столичных заведениях гости наслаждались соловьиным пением, заказывали «свадебного арапа», оставляли на чай фортепьяно, поили шампанским лошадей, а рестораторы в рекламных целях подкладывали в раковины устриц жемчужины ювелирного качества и всем дамам преподносили живые цветы прямо из Ниццы. Где-то «пирожного не подавали никакого и ни за какие деньги», а кое куда писателям разрешали «входить даже без панталон».
Ресторанная жизнь столицы была тесно связана с театральной. У Вольфа и Беранже после петербургского дебюта итальянской балерины Марии Тальони (1837) появился пирог «Тальони», украшенный ее изображением, а как-то раз сладкие сюрпризы — их на Рождество и Пасху предлагали в невероятных количествах — были на сюжеты опер Эжена Скриба. В 1850-х в ресторациях исполняли арии из опер Верди «Риголетто», «Трубадур» и др.
В конце XIX ужином в петербургской традиции было принято называть прием пищи, следовавший после посещения спектаклей в Императорских театрах или же после танцев на частных балах. Кто не ходил в театры и на балы, тот, как правило, и не ужинал, довольствуясь чаем. Btw, чайные в Петербурге появились значительно позже кофеен: чай в России был довольно дорог. Зато кофе, как и водку, наливали даже первым посетителям Кунсткамеры, пытаясь приохотить россиян к посещению музеев.
На берегах Невы состояние алкогольного опьянения называли «барским настроением», шампанское — «таможенным квасом», а пиво — «шампанским для пролетариата». Почему бы нам снова не говорить (и ужинать) как петербуржцы?