Второй вечер подряд на сцене Мариинки клубился дым, бродили мертвецы, болтались повешенные — и хор скорбел о судьбе народа, попавшего в жернова истории. На этот раз кровью умывались шотландцы в «Макбете». Тирану воздастся — правда, доживут до этого дня не все, — но, хотя бы ради либретто, оперу немедленно хочется пересматривать (в отличие от never again Котко). А тут еще и Сулимский в боевой раскраске вайдой, чудесные эйфмановские ведьмачки и дивный Верди. #театр
— Танцуй, Говард, книги это эскапизм.
— Читай, дорогая, пусть танцуют лебеди. #cartoon
— Читай, дорогая, пусть танцуют лебеди. #cartoon
Как повысить символическую ценность экспоната — лайфхак от классиков:
Однажды Афанасий Афанасьевич [Шеншин, настоящее имя поэта Фета] приехал из Москвы в сапогах работы графа Льва Николаевича Толстого. Нельзя сказать, чтобы это была изящная пара сапог, но Шеншин ею гордился.
— Эти сапоги, — говорил он, — были заказаны Тургеневым, но оказались ему не впору, а мне как по мерке. Я их и купил и вот теперь ношу — от этого цена их только увеличится.
Писатель Д. В. Григорович, очень остроумный и живой человек, при этом воскликнул:
— Позвольте, Афанасий Афанасьевич, перед тем, как будете сапоги сдавать в музей, позвольте мне их почистить — от этого цена еще быть может поднимется...
Раздалось рыкание потревоженнаго льва. То был
Михаил Евграфович Салтыков (Щедрин), который
чертыхался и отплевывался.
— Тьфу, ты Господи, — ворчал он, — недостает еще к этим сапогам пришпилить этикетку: «сапоги шил Лев Толстой, примерял Тургенев, носил Фет, чистил Григорович, а оплевал Щедрин», — вот уж в самом деле будет тогда настоящая музейная редкость.
«Картинки дипломатической жизни», П. С. Боткин, 1930
Однажды Афанасий Афанасьевич [Шеншин, настоящее имя поэта Фета] приехал из Москвы в сапогах работы графа Льва Николаевича Толстого. Нельзя сказать, чтобы это была изящная пара сапог, но Шеншин ею гордился.
— Эти сапоги, — говорил он, — были заказаны Тургеневым, но оказались ему не впору, а мне как по мерке. Я их и купил и вот теперь ношу — от этого цена их только увеличится.
Писатель Д. В. Григорович, очень остроумный и живой человек, при этом воскликнул:
— Позвольте, Афанасий Афанасьевич, перед тем, как будете сапоги сдавать в музей, позвольте мне их почистить — от этого цена еще быть может поднимется...
Раздалось рыкание потревоженнаго льва. То был
Михаил Евграфович Салтыков (Щедрин), который
чертыхался и отплевывался.
— Тьфу, ты Господи, — ворчал он, — недостает еще к этим сапогам пришпилить этикетку: «сапоги шил Лев Толстой, примерял Тургенев, носил Фет, чистил Григорович, а оплевал Щедрин», — вот уж в самом деле будет тогда настоящая музейная редкость.
«Картинки дипломатической жизни», П. С. Боткин, 1930
Пьеса «Иван Васильевич» Михаила Булгакова (1935) начинается и заканчивается «Псковитянкой». Однако в первой редакции пьесы из радиорупора звучала не опера Римского-Корсакова, а лекция свиновода. А в финале изобретатель Тимофеев (будущий Шурик из «Иван Васильевич меняет профессию») во время ареста оправдывался: «Да, я сделал опыт. Но разве можно с такими свиньями, чтобы вышло что-нибудь путное?…»
Чтобы приглушить харизму, неуместную у вора, Жоржу Милославскому сделали «грим какого-то поросенка рыжего, с дефективными ушами». В пьесе он разбазаривает казенные земли, отдав шведам Кемскую волость («Да кому это надо? Забирайте, забирайте, царь согласен»), и тащит все, что не приколочено — помимо медальона у посла, «теряется» панагия у патриарха (btw, в пьесе именно «служитель культа» разоблачает самозванца). В то же время через обаятельного маргинала транслируется основная крамола: «я от него отмежевался. И обратно — царский любимец и приближенный человек»; «без отвращения вспомнить не могу. <…> опричники ваши просто бандиты!». Неудивительно, что даже в отредактированном виде — помимо прочего, предлагалось ввести «положительную пионерку» — пьеса не прошла сквозь жерло советской цензуры и после генеральной без публики была запрещена.
***
Милославский дьяку Феде: Будем дружить с тобой, я тебя выучу в театр ходить… Да, ваше величество, надо будет театр построить.
Бунша. Я уже наметил кое-какие мероприятия и решил, что надо будет начать с учреждения жактов.
Милославский. Не велите казнить, ваше величество, но, по-моему, театр важнее.
Чтобы приглушить харизму, неуместную у вора, Жоржу Милославскому сделали «грим какого-то поросенка рыжего, с дефективными ушами». В пьесе он разбазаривает казенные земли, отдав шведам Кемскую волость («Да кому это надо? Забирайте, забирайте, царь согласен»), и тащит все, что не приколочено — помимо медальона у посла, «теряется» панагия у патриарха (btw, в пьесе именно «служитель культа» разоблачает самозванца). В то же время через обаятельного маргинала транслируется основная крамола: «я от него отмежевался. И обратно — царский любимец и приближенный человек»; «без отвращения вспомнить не могу. <…> опричники ваши просто бандиты!». Неудивительно, что даже в отредактированном виде — помимо прочего, предлагалось ввести «положительную пионерку» — пьеса не прошла сквозь жерло советской цензуры и после генеральной без публики была запрещена.
***
Милославский дьяку Феде: Будем дружить с тобой, я тебя выучу в театр ходить… Да, ваше величество, надо будет театр построить.
Бунша. Я уже наметил кое-какие мероприятия и решил, что надо будет начать с учреждения жактов.
Милославский. Не велите казнить, ваше величество, но, по-моему, театр важнее.
Представляя окрестности Пскова, осознаешь, что красавице одной идти по пересеченной местности в Печерский монастырь — идея сомнительная. Героини «Псковитянки» предпочитают убедиться лично, что в дремучем лесу можно найти не только любовь, но и другие неприятности. В целом же, весьма прозрачно, почему эта опера «зазвучала» у Булгакова: самодержцу угождают девицы в жемчужных кокошниках; полубезумный Грозный в модном стеганом пальто с этническими элементами полупритворно страдает от бремени власти — «единый владыка как единый пастырь единого стада»; народ вольного Пскова, выбирая между двух зол, выбора не имеет — царь пленных не берет. #театр
Следующий уровень эксклюзивности — обложка из кожи автора. #cartoon
Потенциал Смешариков явно недораскрыт — их вселенная образовала бы гипнотический кроссовер, скажем, с триллером «Преступление и наказание». А вот англичане используют свое литературное наследие на полную катушку: из печати вышли Little Miss Marple: Muddle at the Vicarage и Mr Poirot: Mischief on the Nile — иллюстрированные детективы Агаты Кристи, переработанные для дошкольного и младшего школьного возраста. Джеймс Причард, правнук писательницы и CEO Agatha Christie Ltd, говорит, что всегда был фанатом героев детских книжек Mr Men и Little Miss и рад замутить dream collaboration. В детской версии тоже творятся бесчинства, а Inspector Nonsense и Constable Silly неспособны докопаться до истины. Похоже, серия рассчитана не только на детей.
Между оригиналом (2024) и переводом (2025) разница примерно такая же, как между barbershop и парикмахерской: так никакого воображения не хватит, чтобы причислить к architectural triumphs, замок, крытый шифером.