Палаццо Мадамы: Воображаемый музей Ирины Антоновой. Лев Данилкин, 2025

«ИА принадлежала к закрытой статусной группе профессиональных искусствоведов, где происхождение вашего интеллектуального капитала, источник образования и репутация имеют решающее значение; <…> где попытка того, у кого выявляется хоть малейшее отклонение от евгенического стандарта, войти в этот мир с черного хода, вызывает такую же четкую реакцию, как у музейных смотрителей, обнаруживших, что экскурсант тянет руку к картине и вот-вот дотронется до полотна».

Закономерное оскудение выставочной активности нам немного скрасит «книга про Антонову в исполнении человека, который вчера окончил НЕ ТОТ факультет, сегодня не отличит офорта с акватинтой от сухой иглы, завтра спутает, пожалуй, Тинторетто с Каналетто, а послезавтра, неизбежно, и Венецию с Винницей».

И это цитаты только из первой главы! Читать нельзя оторваться. #nonfiction #art #museum

Премьера оперы «Семен Котко» Прокофьева (1940) недавно наделала шороха в Большом. В Мариинке же идет постановка 1999 года, но шоу не отдает убаюкивающим нафталином, ведь главное не «что хотел сказать автор», а что — сквозь изрядно потрепанную оптику — видит публика, а здесь даже у фургончика двойное дно.

А показывают следующее: красные ряжены в колпаки, стилистически явно заимствованные у других охотников на людей; немцы по-хозяйски интересуются про хлеб-сало и “Mr President деревенски совьет”; вопрос, чей Крым чья Сонька, остается без отеческого благословения. Антракт (чопорные дамы бегут с корабля, всуе поминая милый сердцу «РиДж»).

Идейные разногласия решают нагайки чертей-гайдамаков; у сельсовета висят груши нельзя скушать; бежать из села в безопасное место — «не женское дело»; фрицы пускают в ход огнеметы (Тарантино зеленеет от зависти); пропала наша Украина! Антракт («непатриотично», — хмыкает здоровенный мужик с нашивкой Yakuza Premium).

Восставшие мертвецы именем Ленина заклинают похоронить их «под простором Украины милой» и, избавившись от тел, разорвать цепи иноземного ига; РККА бдит за весь трудовой народ, пока единичных баб лупцуют батогами; Микола кукует и держит тыл; высокоблагородие ранен в голову — и, видимо, не только он. Наверно дело в волшебном порошке, который разлетается над сценой перед казнью Котко, иначе откуда бы взяться орде китайцев в суньятсеновках и с «Маленькими красными книжицами» Мао, которыми они посвящают друг друга в рыцари? Следом сияющей хтонью из недр является сам желтоликий Великий кормчий с гигиеничной стрижкой под Котовского. Только как режиссер догадался, что в 2020-х мы с Китаем будем дружить, хотя в то время его изучали в военных училищах как армию потенциального противника? #театр

— Танцуй, Говард, книги это эскапизм.
— Читай, дорогая, пусть танцуют лебеди. #cartoon

Как повысить символическую ценность экспоната — лайфхак от классиков:

Однажды Афанасий Афанасьевич [Шеншин, настоящее имя поэта Фета] приехал из Москвы в сапогах работы графа Льва Николаевича Толстого. Нельзя сказать, чтобы это была изящная пара сапог, но Шеншин ею гордился.
— Эти сапоги, — говорил он, — были заказаны Тургеневым, но оказались ему не впору, а мне как по мерке. Я их и купил и вот теперь ношу — от этого цена их только увеличится.
Писатель Д. В. Григорович, очень остроумный и живой человек, при этом воскликнул:
— Позвольте, Афанасий Афанасьевич, перед тем, как будете сапоги сдавать в музей, позвольте мне их почистить — от этого цена еще быть может поднимется...
Раздалось рыкание потревоженнаго льва. То был
Михаил Евграфович Салтыков (Щедрин), который
чертыхался и отплевывался.
— Тьфу, ты Господи, — ворчал он, — недостает еще к этим сапогам пришпилить этикетку: «сапоги шил Лев Толстой, примерял Тургенев, носил Фет, чистил Григорович, а оплевал Щедрин», — вот уж в самом деле будет тогда настоящая музейная редкость.
«Картинки дипломатической жизни», П. С. Боткин, 1930

Пьеса «Иван Васильевич» Михаила Булгакова (1935) начинается и заканчивается «Псковитянкой». Однако в первой редакции пьесы из радиорупора звучала не опера Римского-Корсакова, а лекция свиновода. А в финале изобретатель Тимофеев (будущий Шурик из «Иван Васильевич меняет профессию») во время ареста оправдывался: «Да, я сделал опыт. Но разве можно с такими свиньями, чтобы вышло что-нибудь путное?…»

Чтобы приглушить харизму, неуместную у вора, Жоржу Милославскому сделали «грим какого-то поросенка рыжего, с дефективными ушами». В пьесе он разбазаривает казенные земли, отдав шведам Кемскую волость («Да кому это надо? Забирайте, забирайте, царь согласен»), и тащит все, что не приколочено — помимо медальона у посла, «теряется» панагия у патриарха (btw, в пьесе именно «служитель культа» разоблачает самозванца). В то же время через обаятельного маргинала транслируется основная крамола: «я от него отмежевался. И обратно — царский любимец и приближенный человек»; «без отвращения вспомнить не могу. <…> опричники ваши просто бандиты!». Неудивительно, что даже в отредактированном виде — помимо прочего, предлагалось ввести «положительную пионерку» — пьеса не прошла сквозь жерло советской цензуры и после генеральной без публики была запрещена.
***
Милославский дьяку Феде: Будем дружить с тобой, я тебя выучу в театр ходить… Да, ваше величество, надо будет театр построить.
Бунша. Я уже наметил кое-какие мероприятия и решил, что надо будет начать с учреждения жактов.
Милославский. Не велите казнить, ваше величество, но, по-моему, театр важнее.