Сьюзен Зонтаг. Женщина, которая изменила культуру XX века. Бенджамин Мозер, 2019, пер. 2022

Стратегия «биография не эпитафия, а правда важнее вымысла» принесла автору заслуженный Пулитцер (2020), правда, Guardian пишет, что в ней слишком много яду.

Сью Розенблатт (Зонтаг — фамилия ее отчима), «Темная леди американской литературы», «Манхэттенская Сибилла», называла себя «Мисс Библиотекарша». «У нее был ум европейского философа и внешний облик мушкетера»: ее фирменная белая прядь на лбу на фоне темных волос стала настолько узнаваемой, что в реквизите передачи Saturday Night Live держали такой парик для скетчей о нью-йоркских интеллектуалах. Ее имя было синонимом высокой культуры и космополитизма, им назвали площадь в Сараеве, где стоит Боснийский национальный театр. Ее интересовали Китай, коллекционирование, женщины, фрики, книги и руины. Как и Бродский, она считала, что матерью этики является эстетика, и чем больше красоты, тем ближе появление Homo legens.

На темной стороне были чувство неполноценности, выраженное в снобизме; наркотики как норма жизни; отрицание тела вплоть до пренебрежения гигиеной; отсутствие эмпатии («у нее нет таланта любви», «удивительно бестактна»); патологическая склонность ко лжи; астма как следствие тяжелого психологического состояния. Она мнила себя Жанной д’Арк и заложниками ее скверного характера становились близкие, но под «монструозной личностью прятался испуганный милый малыш».

Чтобы сбежать от забот о ребенке, Сьюзен в двадцать лет стала самым молодым преподавателем колледжа в США — и столкнулась с женоненавистничеством в токсичной академической среде Гарварда и Оксфорда, где мужчины умудрялись быть «одновременно против женщин, но при этом не быть настоящими мужчинами». Работа, как и брак («институт, целенаправленный на притупление чувств»), — топорное, но работающее решение. Большинство людей без этого чувствовали бы себя совершенно потерянными, только не Зонтаг. Она читала 24 часа в сутки без остановки. Недели без сна, блоки Marlboro, психостимуляторы запивались реками кофе. Став старше, она начала принимать амфетамины — «под ними было легче писать». В личной жизни, протекавшей в атмосфере тяжелого кэмпа, она попробовала разное: мужчин (преимущественно геев), женщин, ранний брак с «эмоционально тоталитарным» Филипом Риффом, ребенка из пробирки, рожденного Энни Лейбовиц от сына Зонтаг (Сьюзен жестко пеняла Энни за незнание творчества Бальзака, но милостиво позволяла ей оплачивать свой роскошный образ жизни).

При всей неординарности Зонтаг была продуктом своей эпохи. Многие творческие люди 1960-х стремились подорвать основы общества потребления. Beatles и Боб Дилан начали революцию в музыке, Видал Сассун изменил женскую прическу, а Ив Сен-Лоран сделал парижскую моду еще более неформальной. Патриархальные устои сотрясала сексуальная революция (как протест против репрессивного индустриального общества) и феминизм (Верховный суд разрешил контрацептивы (1965) и аборты (1973)). На другой чаше весов были институализированный антисемитизм; страх смешанных браков (во всех 50 штатах браки между черными и белыми разрешили только в 1967 году); ужас атомной войны и отказ от реальности (LSD продвигали ученые и литераторы, включая Олдоса Хаксли). Концом «момента утопии»для поколения Зонтаг стал Вьетнам: «Война манит молодых людей, которые о ней ничего не знают. <…> слова Кеннеди о том, что ты можешь сделать для своей страны, пробудили в нас миссионерский идеализм». Зонтаг, воспринимавшей Америку как последнюю надежду всей цивилизации, пришлось смотреть, как США бомбят далекую страну, и искать новый смысл американского патриотизма, чтобы заменить жестокость и шовинизм, выдававшиеся за патриотизм. Но уже о конфликте в Косово она писала, что Америка имеет полное право в него вмешаться: «Не все войны в одинаковой степени являются несправедливыми». Ее книги вызывали бурные споры, некоторые из них запрещают до сих пор. #nonfiction #biography

«Доступ к литературе, к мировой литературе – это возможность убежать от тюрьмы национального тщеславия, мещанства, навязанного провинциализма, бессодержательного и пустого образования, покалеченной судьбы и невезения. Литература была пропуском, паспортом в большую жизнь, в зону свободы. Литература была свободой. Особенно во времена, когда ценность чтения и внутренней жизни находится под угрозой, литература и есть свобода» — писала Сьюзен Зонтаг и применяла теорию на практике, порой почти насильственными методами.

«Когда тебе что-то не нравится, – говорила мать Зонтаг Милдред, от которой она никогда не получала безоговорочной любви, – иди в свою комнату и читай». Сьюзен читала очень много. Сына Зонтаг назвала Давидом — в честь идеала красоты эпохи Ренессанса — и поместила в пространство, где не было других детей. Она запретила ему читать детскую литературу и вместо нее дала ему Вольтера и Гомера. «Она постоянно очень много от него требовала. Он должен был интеллектуально развиваться, чтобы быть ей ровней». В дневнике Зонтаг писала: «Вчера, когда я укладывала Давида спать, он заявил: “Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу Иисуса на кресте”. “Настало время Гомера”, – подумала я. Лучший способ избавиться от мрачных религиозных фантазий – это заглушить их безличной гомеровской бойней». Давиду было четыре года. В возрасте 11 лет, читая «Войну и мир», он сокрушался, что «никогда не сможет писать так хорошо».«Сьюзен Зонтаг. Женщина, которая изменила культуру XX века». Бенджамин Мозер, 2022

Выглядит как месть недочитанных книг (Dzhanelli)

Напомнило, как этим летом на петербургских «Книжных аллеях» лектор, вещавший про Достоевского, с порога устранил конкурента: «У Шекспира нет глубокого психологизма, потому что тогда его еще не придумали!» #cartoon #своими_ушами

Enough Is Enuf. Our Failed Attempts to Make English Eezier to Spell. Gabe Henry, 2025

Бернард Шоу не без оснований негодовал: “German and Spanish are accessible to foreigners: English is not accessible even to Englishmen.” Нерегулярность английской орфографии есть результат множества индивидуальных и коллективных действий. Так в конце XV века первопечатник Уильям Кэкстон, родом из Кента, посчитал местный диалект — “broad and rude” — годным лишь для низших классов, и за эталон взял Chancery Standard, диалект лондонских университетов и судов, содержавший массу французских заимствований (mots de France). Решив не следовать примеру Гутенберга, который ввел дефис для переноса слов (marginal hyphen), Кэкстон для выравнивания длины строк добавлял или убирал буквы, e.g. pity - pitty - pittye или music - musik - musycque, а при необходимости мог добавить E в конце слова: booke, goode, gete и acte не прижились, а вот E в done, come, have и give стала нормой.

Наборщик типографии Кэкстона Уинкин де Ворд (Wynkyn de Worde), сам говоривший на ломаном английском, любое английское слово, напоминавшее родное фламандское, набирал на фламандский манер. Отсюда появилось непроизносимое H в ghost (флам. gheest), которое позже мигрировало в ghoul, aghast и прочие «призрачные» слова. Уинкин также имел скверную привычку путать строчные буквы f и s. Глагол fnese, от норв.«пыхтеть», «храпеть», он набрал как snese — так появилось современное sneeze.

Если сам Шекспир писал свое имя в официальных документах шестью разными способами (Sakspere, Shakespeer, Shaxpyere etc), чего требовать от простых носителей? Против орфографической анархии по обе стороны океана издавна предпринимались крестовые походы, имевшие поистине всенародный характер: среди реформаторов были монахи, придворные, президенты США, пчеловоды, библиотекари, зоологи, археологи, стальные магнаты, школьные учителя, военные и мормоны (Бригэм Янг, отец 54 детей от 15 жен, как никто понимал, что “children squander precious time learning English spelling”). Идеи по упрощению орфографии множились from the rashonal to the redikulus to the döunnryt ubsërrd, все дальше уводя от когнитивной ясности. What if автор американского словаря (1789) Ной Вебстер истребил бы все непроизносимые букв, а не только U (colour), K (publick) и O (diarrhoea)? What if Парламент одобрил бы законопроект (1953), избавив Inglish uv al speling iregyularitiz? What if викторианское пристрастие к “rebus” poetry вдохновило бы every1 in England 2 write как тинейджер XXI века? Впрочем, соцсети влекут нас 2ward упрощениям и сокращениям (thru and tho) на скорости, которая Вебстеру и не снилась.
***
Помните дурацкую фразу «потому что гладиолус»? В 1925 году титул первого чемпиона в орфографическом конкурсе Scripps National Spelling Bee (и $500 призовых) завоевал 11-летний мальчик из Кентукки, и победу ему принесло слово gladiolus, “little sword,” латинский кузен слова «гладиатор». С тех пор цветок гладиолуса стал элементом иконографии конкурса. В месте его проведения иногда собираются протестующие с плакатами: “Spelling shuud be lojical!”, “All you need is L-U-V!”. Это последние из могикан simplified spellers. В лучшие времена движение по упрощению английской орфографии насчитывало сотни тысяч сторонников; сегодня осталось лишь несколько сотен самых стойких реформаторов, убежденных: “Enuf is enuf. But enough is too much.” #nonfiction #english

Для непричастных к субкультуре воскурений: дишка — электронная сигарета (сленг.)

Во французском языке есть слово depayser — «приятное чувство дезориентации и необычности происходящего в незнакомой стране», зато в великом и могучем есть целый набор терминов для «вымораживающего чувства дезориентации происходящего в собственной стране». Переводчик, переводи непереводимое!

Девиз Международного дня переводчика 2025 − Translation, shaping a future you can trust. #праздничное

Роль личности в истории многострадального английского языка заслуживает отдельного внимания: хотя результат сомнителен, рвение похвально.
***
В XII веке монах Ормин предлагал addinng morre letterrs to worrds — его имя, от др.-норв. dragon man, с долей сарказма перевели как worm man, а систему, медленную, как червяк, назвали ormography, “worm writing.”
***
Джон Чек (John Cheke), тьютор короля Англии Эдуарда VI, разработал для своего 12-летнего ученика (и его сводной сестры, будущей Елизаветы I) план по упрощению правописания из семи пунктов. Чек был лингвистическим патриотом; он взъелся на «латинскую» букву B в слове doubt: “Our own tung should be written cleane and pure, unmixt and unmangled with borrowing of other tunges.” Занявшись созданием «исконно английской» версии Нового Завета в упрощенном «анти-латинском» стиле, он стал писать moond вместо lunacy от лат. luna, groundwrought вместо founded; в Евангелии от Матфея (1550) он заменил exiled на out-peopled. В 1553 году Чек поддержал претензии на трон злосчастной леди Джейн Грей, и по обвинению в госизмене Мария Тюдор отправила его в Тауэр, где реформа орфографии, а четыре года спустя и сам реформатор, бесславно почили.
***
В XVII веке поборник упрощенной орфографии по имени Чарльз Батлер (Charls Butler) провел персональный ребрендинг, вырезав E из имени Charles — he walked the walk, and he typd the typ. Сперва 62-летний музыкант и пчеловод транскрибировал жужжание пчел в музыкальную партитуру, а затем занялся переложением речи на фонетическое письмо. Заменив все непроизносимые буквы на апострофы (strang’, hiv’, medicin’) и добавив восемь новых букв (перечеркнутые D, W, G и ꓕ, to nam‘ a few), он написал опус Đe Feminin‘ Monarķi‘, or Đe Histori of Bee‘s (1634), который должен был привнести в язык гармонию и функциональность улья. Реакция публики на книгу Батлера не имела отношения ни к орфографии, ни к пчелам. Апиология тогда была в зачаточном состоянии: считалось, что медоносные пчелы спонтанно выводятся из гниющего мяса, а пчелиными колониями правит пчелиный король. Читателей Đe Feminin‘ Monarķi‘ шокировала теория о том, что ульями управляют самки пчел, а не самцы. Признание правоты Батлера означало, что Аристотель (и его последователи) ошибались! В суматохе про орфографию забыли. Enough Is Enuf, Gabe Henry (2025) #english

В середине XVII века у англичан появился новый повод для лингвистического беспокойства: Америка. Когда belittle и тому подобные слова достигли берегов туманного Альбиона, их объявили вульгаризмами, варваризмами или — самое страшное — американизмами. Была задета национальная гордость. Презрение Сэмюэля Джонсона к жителям Нового Света выплеснулось за рамки их «варварского» языка: “I am willing to love all mankind, except an American.” Он называл их “a race of convicts, [who] ought to be thankful for anything we allow them short of hanging” (1746). Впрочем, и сам Джонсон мог начудесить — в его словаре были загадочные статьи, вроде “tarantula: An insect whose bite is said to be only cured by musick” или “lunch: As much food as one’s hand can hold.”
***
На гребне антибританских настроений Америка всерьез подумывала о полном отказе от английского языка в пользу non-Anglo language. Среди кандидатов на позицию нового официального языка были греческий, французский и иврит (последний должен был подчеркнуть статус американцев как избранного народа). Язык метрополии изгнан не был, но претерпел изрядно. Создание своей Scheme for a New Alphabet (1768) Бенджамин Франклин начал с упразднения буквы C; в его системе ее фонетические функции выполняли K и S — kup (cup) и sity (city). Затем он избавился от Q и X — kuestion (question) и ekstrakt (extract); W (избыточное U), и Y (хватает I). Последней «лишней» буквой стала J: до появления J в алфавите в 1524 году и без нее справлялись gust fine. Выбросив за борт балласт, Франклин ввел в алфавит шесть новых букв. Btw, тяга к изобретательству у Франклина проявлялась с детства. В 11 лет он прикрепил к ладоням две овальные дощечки — так появились лопатки для плавания. К моменту провозглашения независимости Америки (1776) среди изобретений Франклина числились: Franklin stove — плита с металлической облицовкой, которая грела лучше, а дымила меньше; гибкий катетер; стеклянная armonica; и первый одометр, считавший обороты колес для приблизительной оценки пробега кареты. В последние годы жизни, когда тело слабело, но разум продолжал тянуться к знаниям, Франклин придумал выдвижную руку, чтобы доставать книги с верхних полок. После долгого перерыва в 18 лет (8 из которых были потрачены на борьбу за независимость, а еще год — на изобретение бифокальных очков), Франклин смог вернуться к милому его сердцу simplified spelling.
***
Во второй половине XIX века simplified spelling проникает в коммерческую рекламу: в США вдруг становится модным писать слова с K вместо C. Фирмы проводят ребрендинг, становясь поставщиками klean klothes, kreem kake, etc. Но в историю эта орфографическая причуда вошла стараниями небольшого общества, основанного в 1865 году ветеранами Конфедерации в штате Теннесси. Его члены носили белые одеяния, принимали псевдомифические титулы и позиционировали себя в иерархии Dragons, Wizards, Goblins и Magi. Свою организацию они назвали греческим словом kuklos (“circle”), изменив написание clan на klan. Enough Is Enuf, Gabe Henry (2025) #english

К концу 1870-х почти во всех крупных городах Америки и Британии были общества рьяных поборников упрощенной орфографии, озабоченных схожими проблемами (silent letters, inconsistent pronunciations), но предлагающих разные решения (more letters, fewer letters, new letters, Greek letters). Реформаторы Бостона продвигали алфавит из 30 букв с отдельными буквами для TH, SH, PH и CH, a лондонская группа, напротив, предлагала обойтись 22 буквами вместо 26: one city’s traϴ was another city’s trezher.
***
В 1908 году в Лондоне было основано Simplified Speling Soesiety, членами которого стали Бернард Шоу, Герберт Уэллс и внук Чарльза Дарвина Чарльз Гальтон Дарвин, пионер в области квантовой физики и рентгеновских технологий. В 1913 году Soesiety стало выписывать чеки в новой орфографии, приведя в замешательство Вестминстерский банк. Выбор варианта написания демократично решался голосованием: в случае со словом private 55 голосов было отдано за privet, 46 — за privit, 15 — privut, 2 — privat и по одному за privaet и priveut. Btw, Герберт Уэлльс, будущий вице-президент Simplified Speling Soesiety, еще задолго до образования общества писал свое имя с одной L и завершал письма фразой Yurs veri sinsjrli.
***
В 1945 году, когда во всем мире обсуждали этичность применения атомной бомбы, Бернард Шоу протестовал против написания слова bomb: “[It] is entirely senseless — it not only wastes the writer’s time, but suggests an absurd mispronunciation, as if the word gun were to be spelt gung.” Весь последний год WWII Шоу провел в борьбе с буквой B. экспериментально установив, что за минуту он может написать bomb 18 раз, а bom — целых 24: “The waste of war is negligible in comparison to the daily waste of trying to communicate with one another in English.”
***
Свою пьесу Pygmalion Шоу считал “advertisement of the science of phonetics” и призывал британское правительство реформировать орфографию. На удивление, они так и поступили — по крайней мере, дважды попытались. В 1949 году друг Шоу, лейборист Монтефьоре Фоллик, представил Палате общин Spelling Reform Bill, где предлагал убрать буквы C, Y, Q и диграф PH из учебников и правительственных документов, а заодно и разделаться с удвоенным L (traveller) и F (staff). Самым стойким противником реформы оказался Уинстон Черчилль, и билль был отклонен 87 голосами против 84. Зато три года спустя — к вящему изумлению самого Фоллика — билль прошел с преимуществом в 12 голосов. Министерство образования было в панике и предложило Фоллику компромисс: в обмен на отзыв билля оно финансирует исследование воздействия simplified spelling на грамотность и развитие детей. Условия были приняты, а пагубные последствия этого эксперимента «подопытные крысы» ощущают до сих пор.
***
У Айзека Азимова были личные счеты с орфографией. Ему было три года, когда в 1923 году семья эмигрировала из России в США, и его отец ошибочно перевел фамилию как Asimov, вместо фонетически более точного Azimov. Фрустрированный Айзек даже сочинил «историю возмездия»: в рассказе Spell My Name with an S (1958) нумеролог советует ядерному физику Marshall Zebatinsky сменить имя на Sebatinsky, что в итоге спасает мир от ядерной катастрофы. Мораль: Spell my name with an S, damnit! Simplified spelling называли «орфографией будущего», а лучше всех в будущее зрят писатели-фантасты. Не случайно Sci-Fi Channel пишется как Syfy Channel. Enough Is Enuf, Gabe Henry (2025) #english

В августе The Observer опубликовал интервью с Алексеем Ратманским, где он сожалеет, что некогда считал себя русским хореографом, и сообщает, что собирается судиться с Большим из-за The Bright Stream. Целиком интервью пересказывать не хочется, но на следующей неделе «Светлый ручей» везут в Мариинку. Имеет смысл поторопиться видеть. #театр

Премия 4thWrite prize была учреждена для цветных писателей из Соединенного Королевства и Ирландии, чьи произведения ранее не публиковались. В этом году £1000, публикация в The Guardian и прочие плюшки достаются рассказу The Original Is Not Here о вечнозеленой проблеме реституции культурных ценностей.
***
Древняя бронзовая статуя богини Tārā хранится в спецхранилище Британского музея среди экспонатов, не предназначенных для всеобщего обозрения. В Национальном музее древностей Шри Ланки выставлен лишь ее обшарпанный гипсовый слепок. Этот факт стучится в сердце кураторки музея, как пепел Клааса: и неважно,
что, вернувшись на родину, статуя рассыплется через неделю, а заброшенный муж усердно ухаживает за своей бородой и, похоже, за белокожей блондинкой из сувенирной лавки (нет, это не reverse racism, это другое). Когда на призыв к репатриации статуи в личном блоге никто толком не реагирует, кураторка решается на небанальный акт культурного терроризма (ни одно произведение искусства не пострадало). Но на каждого wokefluencer’а найдется вдвое злее, а за звание главной жертвы колониализма идет битва… Читать, потягивая сладкий масала чай.

Highly Irregular. Arika Okrent, 2021

Автор в занимательной форме пересказывает то, о чем многомудро вещают на лекциях по истории языка, но попадаются и полезные штуки, о которых на филфаке умалчивают: в частности, разгадка «тайны баклажана» и ответ на «прóклятый» вопрос «сколько слов нужно выучить, чтобы заговорить по-английски?».
***
Изначально слово eggplant имело к яйцам самое непосредственное отношение: в XVIII веке так называли мелкую белую разновидность этого овоща (здесь он проходит как fruit). В Азии и на Ближнем Востоке баклажан уже был известен как bandanjan (хинди), patlijan (турецкий) и qiézi (мандарин). Как и другие пасленовые (nightshade plants), в Европе баклажан имел дурную репутацию и считался ядовитым или, как минимум, нагоняющим тоску: люди Ренессанса дали ему латинское название mala insana, “insane apple.” Прекрасно прижившийся в Южной Европе овощ использовали как декоративное растение, но постепенно стали употреблять в пищу, и от «дурного яблока» произошло итальянское название баклажана: melanzana. В Англии баклажан не признавали съедобным дольше остальных. Не отрицая, что его можно употреблять в пищу без вреда для здоровья, английский ботаник Джон Джерард писал (1597): “I rather wishe Englishmen to content themselves with the meate and sauce of our own country than with the fruite and sauce eaten with such peril: for doubtlesse these apples have a mischievous property; the use thereof is to be utterly forsaken.” Eat locally! Впервые слово eggplant упоминается в справочнике Every Man His Own Gardener (1767) рядом с садовыми цветами: “The choicest kinds [of tender annuals] are the double balsams . . . ice plant, egg plant and China aster.” В конце концов соседи французы приохотили англичан к блюдам из менее горького purple-fruited eggplant. Вместе с рецептами в самом конце XIX века было заимствовано и название этого экзотического овоща — aubergine. Американцам переобуваться было уже поздно: в США баклажан так и остался под старым названием eggplant.

В 1930-х эксцентричный британский писатель С.К. Огден предложил версию английского, с которой якобы будет легче учить язык и четче формулировать мысль. В вокабуляре Basic English было всего 850 слов. Огден оставил глагольные «операторы», вроде come, go, get, put, take, have, give и make, а заковыристые occur, happen, succeed, insult, tolerate и surrender заменил на take place, come about, get ahead, put down, put up with и give in. Увы, он упустил из виду тот нюанс, что фразовые глаголы способны любого неносителя довести до белого каления. Но ведь вы же сами просили меньше слов!

И главный лайфхак: чтобы показать, что вы в теме, пишите whiskey, если это ирландский или американский виски, и whisky, если виски канадский, шотландский или японский. #english

Самым запрещаемым автором в школах США стал… Стивен Кинг: в «черном списке» лидируют его романы Carrie и The Stand. Самой общественно опасной книгой назначена антиутопия A Clockwork Orange Энтони Берджеса. Книги могут попасть под запрет из-за расовой и LGBTQ+ тематики, описания насилия, особенно сексуализированного, антимилитаристских инсинуаций (расцениваются как “un-American” thinking с растлевающим эффектом на неокрепшие души), и просто на всякий случай, “obeying in advance.” Ban ‘em all! Let God sort ‘em out! #bannedbooks

Маэстро Salvatore Ferragamo. Подтелкова Наталья, 2004

Головокружительная карьера Сальваторе Феррагамо —иллюстрация угаданной жизни и важности раннего старта. Родившись в 1898 году в окрестностях Неаполя в семье бедного фермера, одиннадцатый ребенок из четырнадцати, он с детства знал, что будет делать обувь. Родители были против: портной или цирюльник еще куда ни шло, но башмачник беднее церковной мыши. В девять лет Сальваторе окончил три класса сельской школы, но минимальный возраст для эмиграции в США, куда уехали старшие братья, был двенадцать лет. К этому времени он уже будет содержать семью, управляя собственной мастерской с шестью подмастерьями. В 16 лет, прикупив новое пальто и зонтик-тросточку, он все же уедет покорять Америку и скоро станет единственным обувщиком для звезд немого кино. Позже Феррагамо перенесет производство во Флоренцию, и среди его клиентов будут королева Италии Елена, Ева Браун, Муссолини и его любовница Кларетта Петаччи (после их казни пятьдесят пар обуви остались неоплачены в мастерской), а его салон в Риме однажды одновременно посетят четыре королевы — Югославии, Греции, Испании и Бельгии.

У клиентуры такого уровня были особые запросы и предпочтения. Графиня Виндзорская никогда не надевала новинки: она покупала серию классических туфель из белого атласа, чтобы красить их в тон новому наряду. Марлен Дитрих выбирала самые модные модели и не надевала их больше двух раз. Феррагамо шил туфли из испанской шали, китайской парчи, индийского шелка и даже из перьев колибри (они обошлись клиентке в $500, в то время как обычные туфли стоили $3-4). На изготовление сандалий для жены австралийского магната ушло 400 г золота. Одним из наиболее экстравагантных заказов были черно-золотые туфли на высоких каблуках с приклеенными на союзке головками змей, тело которых извивалось вверх по ногам актрисы: она надела их на вечеринку, чем до смерти напугала гостей.

Во время WWII вся сталь шла на военные нужды, а кожа на пошив сапог для армии. Материалами для гражданской обуви стали фетр, конопля, дерево, резина и отходы кожевенного производства. Феррагамо начал делать верх обуви из целлофана (первую косицу он сплел из упаковочной пленки от шоколадных конфет), а придуманная им еще в 1936 году танкетка из пробкового дерева превратилась в символ военного времени.

Творения Феррагамо знают даже те, кто никогда не слышал его имени. В культовой сцене из фильма The Seven Year Itch, где Мерилин Монро стоит на вентиляционной решетке, пытаясь удержать юбку, на ней туфли от Феррагамо. Для фильма Алана Паркера Evita (1996) компанию Salvatore Ferragamo попросили воспроизвести модели обуви, которые маэстро делал эксклюзивно для первой леди Аргентины в 1947-52 гг. — на экране их носит Мадонна. И именно эта компания изготовила «хрустальные башмачки» для Золушки (Дрю Берримор) в фильме Ever after. A Cinderella Story (1998). #fashion