За сто лет андрогинности и расового разнообразия на фасаде явно прибыло.
Стоит только прочитать в англоязычном романе, что в языке — по умолчанию, английском — нет лексемы для родителей, потерявших дитя (“there is no word to define a parent who loses a child. The language is missing a noun. Perhaps because it is so unnatural.” The Elements, John Boyne, 2025), как ноосфера напоминает, что на англофонах свет клином не сошелся. В китайском для «бездетных родителей», лишившихся своего, как правило, единственного ребенка, слово есть — shidu. В Поднебесной пережившие такую трагедию люди часто подвергаются дискриминации при жизни и даже после: поскольку некому будет оплачивать услуги по уходу, их не принимают в дома престарелых и могут отказать в продаже участка на кладбище, причем не только для них самих, но и для их детей.
Чтобы пост не вышел слишком мрачным, добавлю fan fact: в англоязычной традиции ячейка общества, где есть и сын, и дочь, называется Gentleman’s Family, а у китайцев — что-то, вроде “phoenix-dragon" combo (One Child: The Story of China’s Most Radical Experiment. Mei Fong, 2016). #english
Чтобы пост не вышел слишком мрачным, добавлю fan fact: в англоязычной традиции ячейка общества, где есть и сын, и дочь, называется Gentleman’s Family, а у китайцев — что-то, вроде “phoenix-dragon" combo (One Child: The Story of China’s Most Radical Experiment. Mei Fong, 2016). #english
На огонь, воду и читающих красоток можно смотреть бесконечно… На лекции рассказали, что серия гравюр «Десять обнаженных» (1934) Исикавы Торадзи в Японии была запрещена как порнография («Чтение», «Скука») — отчасти еще и потому, что короткие стрижки девушек воспринимали как пощечину патриархальному мироустройству.
Эффект от оперы «Мертвые души» Родиона Щедрина примерно такой же, как от прозы Гоголя по Набокову: «ощущение чего-то смехотворного и в то же время нездешнего, постоянно таящегося где-то рядом, и тут уместно вспомнить, что разница между комической стороной вещей и их космической стороной зависит от одной свистящей согласной». Ожидавшие бельканто бежали с корабля из зала от вида «мертвой страны, населенной мертвецами», а на сцене творилась чертовщина: на пасеке у Манилова костюмы пчеловодов оказывались покойниками; античные бюсты у Собакевича подпевали хором, а из ящиков шкафа настырно лезли мертвые мужики; на поминках прокурора круглый праздничный торт удобно распадался на порции со свечкой за упокой… А фоном все так же скрипела телега и желчный Белинский, относивший название романа ко всем жителям России: «мы невежественны и лживы, мы отсталая страна, которой срочно нужны реформы». #театр
Острые козырьки: Иллюстрированная история создания. Стивен Найт, 2022
Если бояться спойлеров, лучше сперва посмотреть сериал, но после прочтения книги наверняка захочется его пересмотреть, чтобы как следует разглядеть на этикетке джина Shelby белую лошадь, символ надежды, а потом часами обсуждать подробности с другими фанатами Peaky Blinders.
О языке: Хелен Маккрори (Полли Грей) попросила уроженку Бирмингема записать для нее две сцены из первого сезона со старым бирмингемским акцентом. На следующее утро съемочная группа взмолилась: «Слушай, подруга, так же нельзя. Нам ведь придется вставлять субтитры. Никто не понимает, что ты говоришь, даже другие актеры не понимают, закончила ты уже свою реплику или нет...»
О музыке: Саундтрек к первому сезону от Nick Cave & The Bad Seeds имеет религиозный подтекст. Само название Red right hand отсылает к позме Джона Мильтона Paradise Lost: «Что если дыхание, распалившее эти страшные горны, в семь раз сильнее раздует огонь и мы будем брошены в это пламя? Или если затихшее наверху мщение снова вооружит свою багровую десницу, чтебы возобновить наши мучения?» Здесь «багровая десница» — карающая рука Бога.
О костюмах: Идеи для одежды, обуви и аксессуаров черпали из голливудских фильмов начала XX века. Для стилиста по прическам главным источником вдохновения стала книга Crooks Like Us (2009) Питера Дойля, посвященная преступникам из Сиднея 1920-х. Шоу заметно повлияло на современную мужскую моду: бренд Дэвида Бекхема Kent & Curwen даже представил коллекцию одежды и плоских кепок под маркой Garrison Tailors в рамках официального сотрудничества с продюсерами сериала.
Если бояться спойлеров, лучше сперва посмотреть сериал, но после прочтения книги наверняка захочется его пересмотреть, чтобы как следует разглядеть на этикетке джина Shelby белую лошадь, символ надежды, а потом часами обсуждать подробности с другими фанатами Peaky Blinders.
О языке: Хелен Маккрори (Полли Грей) попросила уроженку Бирмингема записать для нее две сцены из первого сезона со старым бирмингемским акцентом. На следующее утро съемочная группа взмолилась: «Слушай, подруга, так же нельзя. Нам ведь придется вставлять субтитры. Никто не понимает, что ты говоришь, даже другие актеры не понимают, закончила ты уже свою реплику или нет...»
О музыке: Саундтрек к первому сезону от Nick Cave & The Bad Seeds имеет религиозный подтекст. Само название Red right hand отсылает к позме Джона Мильтона Paradise Lost: «Что если дыхание, распалившее эти страшные горны, в семь раз сильнее раздует огонь и мы будем брошены в это пламя? Или если затихшее наверху мщение снова вооружит свою багровую десницу, чтебы возобновить наши мучения?» Здесь «багровая десница» — карающая рука Бога.
О костюмах: Идеи для одежды, обуви и аксессуаров черпали из голливудских фильмов начала XX века. Для стилиста по прическам главным источником вдохновения стала книга Crooks Like Us (2009) Питера Дойля, посвященная преступникам из Сиднея 1920-х. Шоу заметно повлияло на современную мужскую моду: бренд Дэвида Бекхема Kent & Curwen даже представил коллекцию одежды и плоских кепок под маркой Garrison Tailors в рамках официального сотрудничества с продюсерами сериала.
Сьюзен Зонтаг. Женщина, которая изменила культуру XX века. Бенджамин Мозер, 2019, пер. 2022
Стратегия «биография не эпитафия, а правда важнее вымысла» принесла автору заслуженный Пулитцер (2020), правда, Guardian пишет, что в ней слишком много яду.
Сью Розенблатт (Зонтаг — фамилия ее отчима), «Темная леди американской литературы», «Манхэттенская Сибилла», называла себя «Мисс Библиотекарша». «У нее был ум европейского философа и внешний облик мушкетера»: ее фирменная белая прядь на лбу на фоне темных волос стала настолько узнаваемой, что в реквизите передачи Saturday Night Live держали такой парик для скетчей о нью-йоркских интеллектуалах. Ее имя было синонимом высокой культуры и космополитизма, им назвали площадь в Сараеве, где стоит Боснийский национальный театр. Ее интересовали Китай, коллекционирование, женщины, фрики, книги и руины. Как и Бродский, она считала, что матерью этики является эстетика, и чем больше красоты, тем ближе появление Homo legens.
На темной стороне были чувство неполноценности, выраженное в снобизме; наркотики как норма жизни; отрицание тела вплоть до пренебрежения гигиеной; отсутствие эмпатии («у нее нет таланта любви», «удивительно бестактна»); патологическая склонность ко лжи; астма как следствие тяжелого психологического состояния. Она мнила себя Жанной д’Арк и заложниками ее скверного характера становились близкие, но под «монструозной личностью прятался испуганный милый малыш».
Чтобы сбежать от забот о ребенке, Сьюзен в двадцать лет стала самым молодым преподавателем колледжа в США — и столкнулась с женоненавистничеством в токсичной академической среде Гарварда и Оксфорда, где мужчины умудрялись быть «одновременно против женщин, но при этом не быть настоящими мужчинами». Работа, как и брак («институт, целенаправленный на притупление чувств»), — топорное, но работающее решение. Большинство людей без этого чувствовали бы себя совершенно потерянными, только не Зонтаг. Она читала 24 часа в сутки без остановки. Недели без сна, блоки Marlboro, психостимуляторы запивались реками кофе. Став старше, она начала принимать амфетамины — «под ними было легче писать». В личной жизни, протекавшей в атмосфере тяжелого кэмпа, она попробовала разное: мужчин (преимущественно геев), женщин, ранний брак с «эмоционально тоталитарным» Филипом Риффом, ребенка из пробирки, рожденного Энни Лейбовиц от сына Зонтаг (Сьюзен жестко пеняла Энни за незнание творчества Бальзака, но милостиво позволяла ей оплачивать свой роскошный образ жизни).
При всей неординарности Зонтаг была продуктом своей эпохи. Многие творческие люди 1960-х стремились подорвать основы общества потребления. Beatles и Боб Дилан начали революцию в музыке, Видал Сассун изменил женскую прическу, а Ив Сен-Лоран сделал парижскую моду еще более неформальной. Патриархальные устои сотрясала сексуальная революция (как протест против репрессивного индустриального общества) и феминизм (Верховный суд разрешил контрацептивы (1965) и аборты (1973)). На другой чаше весов были институализированный антисемитизм; страх смешанных браков (во всех 50 штатах браки между черными и белыми разрешили только в 1967 году); ужас атомной войны и отказ от реальности (LSD продвигали ученые и литераторы, включая Олдоса Хаксли). Концом «момента утопии»для поколения Зонтаг стал Вьетнам: «Война манит молодых людей, которые о ней ничего не знают. <…> слова Кеннеди о том, что ты можешь сделать для своей страны, пробудили в нас миссионерский идеализм». Зонтаг, воспринимавшей Америку как последнюю надежду всей цивилизации, пришлось смотреть, как США бомбят далекую страну, и искать новый смысл американского патриотизма, чтобы заменить жестокость и шовинизм, выдававшиеся за патриотизм. Но уже о конфликте в Косово она писала, что Америка имеет полное право в него вмешаться: «Не все войны в одинаковой степени являются несправедливыми». Ее книги вызывали бурные споры, некоторые из них запрещают до сих пор. #nonfiction #biography
Стратегия «биография не эпитафия, а правда важнее вымысла» принесла автору заслуженный Пулитцер (2020), правда, Guardian пишет, что в ней слишком много яду.
Сью Розенблатт (Зонтаг — фамилия ее отчима), «Темная леди американской литературы», «Манхэттенская Сибилла», называла себя «Мисс Библиотекарша». «У нее был ум европейского философа и внешний облик мушкетера»: ее фирменная белая прядь на лбу на фоне темных волос стала настолько узнаваемой, что в реквизите передачи Saturday Night Live держали такой парик для скетчей о нью-йоркских интеллектуалах. Ее имя было синонимом высокой культуры и космополитизма, им назвали площадь в Сараеве, где стоит Боснийский национальный театр. Ее интересовали Китай, коллекционирование, женщины, фрики, книги и руины. Как и Бродский, она считала, что матерью этики является эстетика, и чем больше красоты, тем ближе появление Homo legens.
На темной стороне были чувство неполноценности, выраженное в снобизме; наркотики как норма жизни; отрицание тела вплоть до пренебрежения гигиеной; отсутствие эмпатии («у нее нет таланта любви», «удивительно бестактна»); патологическая склонность ко лжи; астма как следствие тяжелого психологического состояния. Она мнила себя Жанной д’Арк и заложниками ее скверного характера становились близкие, но под «монструозной личностью прятался испуганный милый малыш».
Чтобы сбежать от забот о ребенке, Сьюзен в двадцать лет стала самым молодым преподавателем колледжа в США — и столкнулась с женоненавистничеством в токсичной академической среде Гарварда и Оксфорда, где мужчины умудрялись быть «одновременно против женщин, но при этом не быть настоящими мужчинами». Работа, как и брак («институт, целенаправленный на притупление чувств»), — топорное, но работающее решение. Большинство людей без этого чувствовали бы себя совершенно потерянными, только не Зонтаг. Она читала 24 часа в сутки без остановки. Недели без сна, блоки Marlboro, психостимуляторы запивались реками кофе. Став старше, она начала принимать амфетамины — «под ними было легче писать». В личной жизни, протекавшей в атмосфере тяжелого кэмпа, она попробовала разное: мужчин (преимущественно геев), женщин, ранний брак с «эмоционально тоталитарным» Филипом Риффом, ребенка из пробирки, рожденного Энни Лейбовиц от сына Зонтаг (Сьюзен жестко пеняла Энни за незнание творчества Бальзака, но милостиво позволяла ей оплачивать свой роскошный образ жизни).
При всей неординарности Зонтаг была продуктом своей эпохи. Многие творческие люди 1960-х стремились подорвать основы общества потребления. Beatles и Боб Дилан начали революцию в музыке, Видал Сассун изменил женскую прическу, а Ив Сен-Лоран сделал парижскую моду еще более неформальной. Патриархальные устои сотрясала сексуальная революция (как протест против репрессивного индустриального общества) и феминизм (Верховный суд разрешил контрацептивы (1965) и аборты (1973)). На другой чаше весов были институализированный антисемитизм; страх смешанных браков (во всех 50 штатах браки между черными и белыми разрешили только в 1967 году); ужас атомной войны и отказ от реальности (LSD продвигали ученые и литераторы, включая Олдоса Хаксли). Концом «момента утопии»для поколения Зонтаг стал Вьетнам: «Война манит молодых людей, которые о ней ничего не знают. <…> слова Кеннеди о том, что ты можешь сделать для своей страны, пробудили в нас миссионерский идеализм». Зонтаг, воспринимавшей Америку как последнюю надежду всей цивилизации, пришлось смотреть, как США бомбят далекую страну, и искать новый смысл американского патриотизма, чтобы заменить жестокость и шовинизм, выдававшиеся за патриотизм. Но уже о конфликте в Косово она писала, что Америка имеет полное право в него вмешаться: «Не все войны в одинаковой степени являются несправедливыми». Ее книги вызывали бурные споры, некоторые из них запрещают до сих пор. #nonfiction #biography
«Доступ к литературе, к мировой литературе – это возможность убежать от тюрьмы национального тщеславия, мещанства, навязанного провинциализма, бессодержательного и пустого образования, покалеченной судьбы и невезения. Литература была пропуском, паспортом в большую жизнь, в зону свободы. Литература была свободой. Особенно во времена, когда ценность чтения и внутренней жизни находится под угрозой, литература и есть свобода» — писала Сьюзен Зонтаг и применяла теорию на практике, порой почти насильственными методами.
«Когда тебе что-то не нравится, – говорила мать Зонтаг Милдред, от которой она никогда не получала безоговорочной любви, – иди в свою комнату и читай». Сьюзен читала очень много. Сына Зонтаг назвала Давидом — в честь идеала красоты эпохи Ренессанса — и поместила в пространство, где не было других детей. Она запретила ему читать детскую литературу и вместо нее дала ему Вольтера и Гомера. «Она постоянно очень много от него требовала. Он должен был интеллектуально развиваться, чтобы быть ей ровней». В дневнике Зонтаг писала: «Вчера, когда я укладывала Давида спать, он заявил: “Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу Иисуса на кресте”. “Настало время Гомера”, – подумала я. Лучший способ избавиться от мрачных религиозных фантазий – это заглушить их безличной гомеровской бойней». Давиду было четыре года. В возрасте 11 лет, читая «Войну и мир», он сокрушался, что «никогда не сможет писать так хорошо».«Сьюзен Зонтаг. Женщина, которая изменила культуру XX века». Бенджамин Мозер, 2022
«Когда тебе что-то не нравится, – говорила мать Зонтаг Милдред, от которой она никогда не получала безоговорочной любви, – иди в свою комнату и читай». Сьюзен читала очень много. Сына Зонтаг назвала Давидом — в честь идеала красоты эпохи Ренессанса — и поместила в пространство, где не было других детей. Она запретила ему читать детскую литературу и вместо нее дала ему Вольтера и Гомера. «Она постоянно очень много от него требовала. Он должен был интеллектуально развиваться, чтобы быть ей ровней». В дневнике Зонтаг писала: «Вчера, когда я укладывала Давида спать, он заявил: “Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу Иисуса на кресте”. “Настало время Гомера”, – подумала я. Лучший способ избавиться от мрачных религиозных фантазий – это заглушить их безличной гомеровской бойней». Давиду было четыре года. В возрасте 11 лет, читая «Войну и мир», он сокрушался, что «никогда не сможет писать так хорошо».«Сьюзен Зонтаг. Женщина, которая изменила культуру XX века». Бенджамин Мозер, 2022
Напомнило, как этим летом на петербургских «Книжных аллеях» лектор, вещавший про Достоевского, с порога устранил конкурента: «У Шекспира нет глубокого психологизма, потому что тогда его еще не придумали!» #cartoon #своими_ушами
Enough Is Enuf. Our Failed Attempts to Make English Eezier to Spell. Gabe Henry, 2025
Бернард Шоу не без оснований негодовал: “German and Spanish are accessible to foreigners: English is not accessible even to Englishmen.” Нерегулярность английской орфографии есть результат множества индивидуальных и коллективных действий. Так в конце XV века первопечатник Уильям Кэкстон, родом из Кента, посчитал местный диалект — “broad and rude” — годным лишь для низших классов, и за эталон взял Chancery Standard, диалект лондонских университетов и судов, содержавший массу французских заимствований (mots de France). Решив не следовать примеру Гутенберга, который ввел дефис для переноса слов (marginal hyphen), Кэкстон для выравнивания длины строк добавлял или убирал буквы, e.g. pity - pitty - pittye или music - musik - musycque, а при необходимости мог добавить E в конце слова: booke, goode, gete и acte не прижились, а вот E в done, come, have и give стала нормой.
Наборщик типографии Кэкстона Уинкин де Ворд (Wynkyn de Worde), сам говоривший на ломаном английском, любое английское слово, напоминавшее родное фламандское, набирал на фламандский манер. Отсюда появилось непроизносимое H в ghost (флам. gheest), которое позже мигрировало в ghoul, aghast и прочие «призрачные» слова. Уинкин также имел скверную привычку путать строчные буквы f и s. Глагол fnese, от норв.«пыхтеть», «храпеть», он набрал как snese — так появилось современное sneeze.
Если сам Шекспир писал свое имя в официальных документах шестью разными способами (Sakspere, Shakespeer, Shaxpyere etc), чего требовать от простых носителей? Против орфографической анархии по обе стороны океана издавна предпринимались крестовые походы, имевшие поистине всенародный характер: среди реформаторов были монахи, придворные, президенты США, пчеловоды, библиотекари, зоологи, археологи, стальные магнаты, школьные учителя, военные и мормоны (Бригэм Янг, отец 54 детей от 15 жен, как никто понимал, что “children squander precious time learning English spelling”). Идеи по упрощению орфографии множились from the rashonal to the redikulus to the döunnryt ubsërrd, все дальше уводя от когнитивной ясности. What if автор американского словаря (1789) Ной Вебстер истребил бы все непроизносимые букв, а не только U (colour), K (publick) и O (diarrhoea)? What if Парламент одобрил бы законопроект (1953), избавив Inglish uv al speling iregyularitiz? What if викторианское пристрастие к “rebus” poetry вдохновило бы every1 in England 2 write как тинейджер XXI века? Впрочем, соцсети влекут нас 2ward упрощениям и сокращениям (thru and tho) на скорости, которая Вебстеру и не снилась.
***
Помните дурацкую фразу «потому что гладиолус»? В 1925 году титул первого чемпиона в орфографическом конкурсе Scripps National Spelling Bee (и $500 призовых) завоевал 11-летний мальчик из Кентукки, и победу ему принесло слово gladiolus, “little sword,” латинский кузен слова «гладиатор». С тех пор цветок гладиолуса стал элементом иконографии конкурса. В месте его проведения иногда собираются протестующие с плакатами: “Spelling shuud be lojical!”, “All you need is L-U-V!”. Это последние измогикан simplified spellers. В лучшие времена движение по упрощению английской орфографии насчитывало сотни тысяч сторонников; сегодня осталось лишь несколько сотен самых стойких реформаторов, убежденных: “Enuf is enuf. But enough is too much.” #nonfiction #english
Бернард Шоу не без оснований негодовал: “German and Spanish are accessible to foreigners: English is not accessible even to Englishmen.” Нерегулярность английской орфографии есть результат множества индивидуальных и коллективных действий. Так в конце XV века первопечатник Уильям Кэкстон, родом из Кента, посчитал местный диалект — “broad and rude” — годным лишь для низших классов, и за эталон взял Chancery Standard, диалект лондонских университетов и судов, содержавший массу французских заимствований (mots de France). Решив не следовать примеру Гутенберга, который ввел дефис для переноса слов (marginal hyphen), Кэкстон для выравнивания длины строк добавлял или убирал буквы, e.g. pity - pitty - pittye или music - musik - musycque, а при необходимости мог добавить E в конце слова: booke, goode, gete и acte не прижились, а вот E в done, come, have и give стала нормой.
Наборщик типографии Кэкстона Уинкин де Ворд (Wynkyn de Worde), сам говоривший на ломаном английском, любое английское слово, напоминавшее родное фламандское, набирал на фламандский манер. Отсюда появилось непроизносимое H в ghost (флам. gheest), которое позже мигрировало в ghoul, aghast и прочие «призрачные» слова. Уинкин также имел скверную привычку путать строчные буквы f и s. Глагол fnese, от норв.«пыхтеть», «храпеть», он набрал как snese — так появилось современное sneeze.
Если сам Шекспир писал свое имя в официальных документах шестью разными способами (Sakspere, Shakespeer, Shaxpyere etc), чего требовать от простых носителей? Против орфографической анархии по обе стороны океана издавна предпринимались крестовые походы, имевшие поистине всенародный характер: среди реформаторов были монахи, придворные, президенты США, пчеловоды, библиотекари, зоологи, археологи, стальные магнаты, школьные учителя, военные и мормоны (Бригэм Янг, отец 54 детей от 15 жен, как никто понимал, что “children squander precious time learning English spelling”). Идеи по упрощению орфографии множились from the rashonal to the redikulus to the döunnryt ubsërrd, все дальше уводя от когнитивной ясности. What if автор американского словаря (1789) Ной Вебстер истребил бы все непроизносимые букв, а не только U (colour), K (publick) и O (diarrhoea)? What if Парламент одобрил бы законопроект (1953), избавив Inglish uv al speling iregyularitiz? What if викторианское пристрастие к “rebus” poetry вдохновило бы every1 in England 2 write как тинейджер XXI века? Впрочем, соцсети влекут нас 2ward упрощениям и сокращениям (thru and tho) на скорости, которая Вебстеру и не снилась.
***
Помните дурацкую фразу «потому что гладиолус»? В 1925 году титул первого чемпиона в орфографическом конкурсе Scripps National Spelling Bee (и $500 призовых) завоевал 11-летний мальчик из Кентукки, и победу ему принесло слово gladiolus, “little sword,” латинский кузен слова «гладиатор». С тех пор цветок гладиолуса стал элементом иконографии конкурса. В месте его проведения иногда собираются протестующие с плакатами: “Spelling shuud be lojical!”, “All you need is L-U-V!”. Это последние из