Forwarded from CruelHamster: умозрительный серый
сдаётся мне, Тотошка, мы больше уже не в Канзасе
хорошее заканчивается зимой, понедельником, прощанием и смертью. мы заранее знаем, что в самом начале скрыт конец, и все-таки продолжаем, и в этом похожи на гарольда, скрывающего боль.
как сохранять серьезность, как надевать пиджак и не сбиваться с пути, когда наше положение такое нелепое, шаткое, веселое и жуткое. трагичный конец инициирует любое событие, за спиной — всегда пожар, мир рассыпается и горит, разлетаются птицы, разбегаются звери, трескается под ногами земля, проходит жизнь. и это должно бы внушать страх, но не внушает; воодушевлять на героическое, но не воодушевляет. человек просто стоит с растерянной улыбкой, поддерживает беседу, ставит будильник и моет окна. всегда продолжает как ни в чем не бывало — и это самая очаровательная черта, самая смешная шутка о человеческом, его трогательное безрассудство и романтическое безумие.
год назад не стало папы. он попрощался, сказав, что у МГУ наши взгляды будут встречаться. может, в том причина моего бегства, моей попытки появляться там как можно реже — я боюсь этого взгляда, как раньше стремилась говорить, взгляда обобщенного Другого, но имела в виду, наверное, в первую очередь его взгляд. кто-то сказал, что смерть — во взгляде Другого, потому что он всегда смотрит на тебя с неким ожиданием, восторженным или тревожным. в первом случае страшно это ожидание не оправдать, а во втором — подтвердить.
я очень любила его и он был огромной частью моей жизни — думаю, что поступление на факультет было в значительной степени связано с общением с ним. помню, что как-то очень давно он сказал прочитать «луи ламбера» и «игру в бисер» — и мы всерьез это обсуждали. тогда же он рассказал о жорж санд и, конечно, сделал акцент на том, что это женщина, писавшая под мужским именем.
он был моим первым другом и первым критиком, все всегда говорили, что я папина дочка. и я ей действительно была. мне до сих пор кажется, что из меня вырвали несущую конструкцию, которая конституировала всё, что есть.
как сохранять серьезность, как надевать пиджак и не сбиваться с пути, когда наше положение такое нелепое, шаткое, веселое и жуткое. трагичный конец инициирует любое событие, за спиной — всегда пожар, мир рассыпается и горит, разлетаются птицы, разбегаются звери, трескается под ногами земля, проходит жизнь. и это должно бы внушать страх, но не внушает; воодушевлять на героическое, но не воодушевляет. человек просто стоит с растерянной улыбкой, поддерживает беседу, ставит будильник и моет окна. всегда продолжает как ни в чем не бывало — и это самая очаровательная черта, самая смешная шутка о человеческом, его трогательное безрассудство и романтическое безумие.
год назад не стало папы. он попрощался, сказав, что у МГУ наши взгляды будут встречаться. может, в том причина моего бегства, моей попытки появляться там как можно реже — я боюсь этого взгляда, как раньше стремилась говорить, взгляда обобщенного Другого, но имела в виду, наверное, в первую очередь его взгляд. кто-то сказал, что смерть — во взгляде Другого, потому что он всегда смотрит на тебя с неким ожиданием, восторженным или тревожным. в первом случае страшно это ожидание не оправдать, а во втором — подтвердить.
я очень любила его и он был огромной частью моей жизни — думаю, что поступление на факультет было в значительной степени связано с общением с ним. помню, что как-то очень давно он сказал прочитать «луи ламбера» и «игру в бисер» — и мы всерьез это обсуждали. тогда же он рассказал о жорж санд и, конечно, сделал акцент на том, что это женщина, писавшая под мужским именем.
он был моим первым другом и первым критиком, все всегда говорили, что я папина дочка. и я ей действительно была. мне до сих пор кажется, что из меня вырвали несущую конструкцию, которая конституировала всё, что есть.
В день рождения великого и ужасного Михаила Ямпольского: презентация, которой я уже всех заебала
Forwarded from Философский факультет МГУ имени М.В.Ломоносова
Итоги Конкурса стипендий МГУ для молодых ученых
Лауреатами конкурса на присуждение стипендий Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова для молодых сотрудников, аспирантов и студентов, добившихся значительных результатов в педагогической и научно-исследовательской деятельности в 2026 году стали:
1. Ананьева Аполлинария Ивановна, студент 1 курса магистратуры философского факультета;
2. Баева Ангелина Викторовна, старший преподаватель философского факультета;
3. Григорьева Екатерина Сергеевна, аспирант философского факультета;
4. Диль Игорь Владимирович, аспирант философского факультета;
5. Погожина Наталья Николаевна, младший научный сотрудник философского факультета;
6. Тимохин Арсентий Александрович, студент 2 курса магистратуры философского факультета.
Поздравляем лауреатов и желаем новых достижений!
Лауреатами конкурса на присуждение стипендий Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова для молодых сотрудников, аспирантов и студентов, добившихся значительных результатов в педагогической и научно-исследовательской деятельности в 2026 году стали:
1. Ананьева Аполлинария Ивановна, студент 1 курса магистратуры философского факультета;
2. Баева Ангелина Викторовна, старший преподаватель философского факультета;
3. Григорьева Екатерина Сергеевна, аспирант философского факультета;
4. Диль Игорь Владимирович, аспирант философского факультета;
5. Погожина Наталья Николаевна, младший научный сотрудник философского факультета;
6. Тимохин Арсентий Александрович, студент 2 курса магистратуры философского факультета.
Поздравляем лауреатов и желаем новых достижений!
Это утро не похоже ни на что, оно и не утро вовсе, а короткий обрывок первого дня: проба, бесплатный образец, авантитул. Нечего делать. Некуда идти. Бессмысленно начинать что-то новое, ведь еще не убрано старое: посуда, скатерти, обертки от подарков, хвоя, осыпавшаяся на паркет.
Ложишься на рассвете, встаешь на закате, попусту болтаешься по дому, смотришь в окно. Солнце первого января что в Москве, что в Питере садится в четыре часа дня, так что достается на нашу долю разве что клочок серого света, иссеченный мелкими, незрелыми снежинками, или красная, болезненная заря, ничего не предвещающая, кроме быстро наваливающейся тьмы.
Странные чувства. Вот только что мы суетились, торопливо разливали шампанское, усердно старались успеть чокнуться, пока длится имперский, медленный бой курантов, пытались уловить и осознать момент таинственного перехода, когда старое время словно бы рассыпается в прах, а нового времени еще нет.
Радовались, как и все всегда радуются в эту минуту, волновались, как будто боялись не справиться, не суметь проскочить в невидимые двери. Но, как и всегда, справились, проскочили. И вот теперь, открыв сонные глаза на вечерней заре, мы входим в это странное состояние – ни восторга, ни огорчения, ни спешки, ни сожаления, ни бодрости, ни усталости, ни похмелья.
Этот день – лишний, как бывает лишним подарок: получить его приятно, а что с ним делать – неизвестно. Этот день – короткий, короче всех остальных в году. В этот день не готовят - всего полно, да и едят только один раз, и то все вчерашнее и без разбору: ассорти салатов, изменивших вкус, подсохшие пироги, которые позабыли накрыть салфеткой, фаршированные яйца, если остались. То ли это завтрак – но с водкой и селедкой; то ли обед, но без супа. Этот день тихий: отсмеялись вчера, отвеселились, обессилели.
Хорошо в этот день быть за городом, на даче, в деревне. Хорошо надеть старую одежду с рваными рукавами, лысую шубу, которую стыдно людям показать, валенки. Хорошо выйти и тупо постоять, бессмысленно глядя на небо, а если повезет – на звезды. Хорошо чувствовать себя – собой: ничьим, непонятным самому себе, уютным и домашним, шестилетним, вечным. Хорошо любить и не ждать подвоха. Хорошо прислониться: к столбу крыльца или к человеку.
Этот день не запомнится, настолько он пуст. Что делали? – ничего. Куда ходили? – никуда. О чем говорили? Да вроде бы ни о чем. Запомнится только пустота и краткость, и приглушенный свет, и драгоценное безделье, и милая вялость, и сладкая зевота, и спутанные мысли, и глубокий ранний сон.
Как бы мы жили, если бы этого дня не было! Как справились бы с жизнью, с ее оглушительным и жестоким ревом, с этим валом смысла, понять который мы все равно не успеваем, с валом дней, наматывающим и наматывающим июли, и сентябри, и ноябри!
Лишний, пустой, чудный день, короткая палочка среди трех с половиной сотен длинных, незаметно подсунутый нам, расчетливым, нам, ищущим смысла, объяснений, оправданий. День без числа, вне людского счета, день просто так, - Благодать.
Татьяна Толстая
Ложишься на рассвете, встаешь на закате, попусту болтаешься по дому, смотришь в окно. Солнце первого января что в Москве, что в Питере садится в четыре часа дня, так что достается на нашу долю разве что клочок серого света, иссеченный мелкими, незрелыми снежинками, или красная, болезненная заря, ничего не предвещающая, кроме быстро наваливающейся тьмы.
Странные чувства. Вот только что мы суетились, торопливо разливали шампанское, усердно старались успеть чокнуться, пока длится имперский, медленный бой курантов, пытались уловить и осознать момент таинственного перехода, когда старое время словно бы рассыпается в прах, а нового времени еще нет.
Радовались, как и все всегда радуются в эту минуту, волновались, как будто боялись не справиться, не суметь проскочить в невидимые двери. Но, как и всегда, справились, проскочили. И вот теперь, открыв сонные глаза на вечерней заре, мы входим в это странное состояние – ни восторга, ни огорчения, ни спешки, ни сожаления, ни бодрости, ни усталости, ни похмелья.
Этот день – лишний, как бывает лишним подарок: получить его приятно, а что с ним делать – неизвестно. Этот день – короткий, короче всех остальных в году. В этот день не готовят - всего полно, да и едят только один раз, и то все вчерашнее и без разбору: ассорти салатов, изменивших вкус, подсохшие пироги, которые позабыли накрыть салфеткой, фаршированные яйца, если остались. То ли это завтрак – но с водкой и селедкой; то ли обед, но без супа. Этот день тихий: отсмеялись вчера, отвеселились, обессилели.
Хорошо в этот день быть за городом, на даче, в деревне. Хорошо надеть старую одежду с рваными рукавами, лысую шубу, которую стыдно людям показать, валенки. Хорошо выйти и тупо постоять, бессмысленно глядя на небо, а если повезет – на звезды. Хорошо чувствовать себя – собой: ничьим, непонятным самому себе, уютным и домашним, шестилетним, вечным. Хорошо любить и не ждать подвоха. Хорошо прислониться: к столбу крыльца или к человеку.
Этот день не запомнится, настолько он пуст. Что делали? – ничего. Куда ходили? – никуда. О чем говорили? Да вроде бы ни о чем. Запомнится только пустота и краткость, и приглушенный свет, и драгоценное безделье, и милая вялость, и сладкая зевота, и спутанные мысли, и глубокий ранний сон.
Как бы мы жили, если бы этого дня не было! Как справились бы с жизнью, с ее оглушительным и жестоким ревом, с этим валом смысла, понять который мы все равно не успеваем, с валом дней, наматывающим и наматывающим июли, и сентябри, и ноябри!
Лишний, пустой, чудный день, короткая палочка среди трех с половиной сотен длинных, незаметно подсунутый нам, расчетливым, нам, ищущим смысла, объяснений, оправданий. День без числа, вне людского счета, день просто так, - Благодать.
Татьяна Толстая
PhilosophyToday
Из того же источника стало ясно, что «Логос» - один из самых переоцененных журналов, правда всерьез уступает первому месту – «Вопросам философии».
Is философско-литературный журнал Логос actually overrated?
Forwarded from трэш, кринж и ситуэйшншип
привет ) врать не буду, мертв внутри )