Дизайнеры Lego относятся к инструкции как к рассказу, к нарративу. Их цель — не просто выдать сухую последовательность шагов, а провести сборщика через историю создания модели.

https://reminder.media/post/kak-govorit-uverenno-i-ubeditelno-v-lyuboy-situatsii

Когда я «переквалифицировался» из журналиста в популяризаторы науки, главным стрессом была возникшая в моей жизни необходимость работать ведущим, публично выступать, лезть на свет. Серьезно, несколько первых «Разберём на атомы» были для меня дискомфортны. Вести «Открой рот!» параллельно основной работе — это прикольно, но я бы с удовольствием оставался за кадром большую часть своего рабочего времени. Вспомнил мою нелюбовь (а избавился я от нее, когда понял, что раз надо делать, то надо делать хорошо, а иначе зачем) после этого классного диалога. Про бутылку с холодной водой не думал, крутой лайфхак.

Под впечатлением от фильма про «Нью-Йоркер» решил перечитать «Nobrow»: Джон Сибрук застал в журнале период главредства Тины Браун и описал его в своей книге. Вышедшая в 2000 году, она до сих пор актуальна и интересна: XX век отменил разделение культуры на элитарную (highbrow) и массовую (lowbrow), иерархия стёрлась, все границы размылись, в эру nobrow роль оппозиции модное/немодное стала важнее дихотомии высокое/низкое — в том числе потому, что маркетологи (или случай) сегодня создают моду и на Курентзиса, и на Лабубу. О культурных явлениях Сибрук пишет легко и увлеченно: гангста-рэп и пост-гранж, Дэвид Геффен и Джордж Лукас, The New Yorker и MTV, отцовский костюм и бельгийские помидоры, Кобейн и Клинтон. Эта легкость раздражает сибруковских критиков, для меня же «Nobrow» стала эталоном того, как можно писать о современной культуре. Перечитывал её первое русское издание (купил в 2007-м, впервые заглянув в «Фаланстер»): в 2005-м «Переломный момент» ещё был «Критической точкой», а «Бобо в раю» — «Бобами в раю».

Джордж Троу, который предвидел будущее задолго до того, как оно наступило, и даже писал о нем в прошедшем времени, описал коммерческую культуру как две структуры «в контексте отсутствия контекста». Есть Америка двухсот миллионов, и есть Америка твоя и моя. Де Токвиль сделал подобный вывод еще в середине XIX века, написав, что американцы начинают слишком много думать о своей индивидуальности: «В демократических сообществах каждый гражданин обычно занимается наблюдением за довольно незначительным объектом: самим собой. <…> Когда его вырывают из своей сферы, он всегда ожидает появления какого-либо интересного объекта. И только на таких условиях человек соглашается устраниться от всех тех мелких и непростых забот, что составляют очарование и интерес его жизни».

Ноубрау двигался в направлении, заданном Троу и де Токвилем. По мере того как «большая сеть» растягивалась за счет коммерческой, подчиненной корпорациям глобальной культуры, «малая сеть» постепенно уменьшалась, становясь более личной. Появились блокбастеры, ставшие сиквелами существующих блокбастеров. В худших из них — в которых идея достигла конца своего жизненного цикла — публика ощущала дыхание смерти и игнорировала их, но это уже не имело никакого значения. Одна из базовых истин «большой сети» состояла в том, что культурный проект, основанный на художественной ценности, был более рискованным, чем основанный на анализе рынка. Последний мог принести прибыль, даже если был плохим, за счет хорошего маркетинга, правильного выбора целевой аудитории и за счет того, что Сталлоне, например, очень популярен в Индии. Контент таких проектов был гибким и мог снова и снова повторяться в виде книг, видео, компьютерных игр, атрибутики и хеппи-милов — чтобы, если фильм с треском провалится в прокате, студия всё же могла бы заработать на нем деньги.

По мере того как капитал еще больше концентрировался, рынок, напротив, становился более децентрализованным. Огромное культурное богатство росло, как водоросли в болоте. «Большая сеть» наполнялась людьми, протестующими против того, что всё в их жизни предопределено, и они обращались к малоизвестным шотландским группам и уличным рэперам — «независимым» артистам и «аутентичному» искусству. Вместе с тем «малые сети» дробили общество на еще более мелкие ниши, изолированные друг от друга, и люди начинали тянуться к «большой сети» в поисках единства. Время от времени — и чем дальше, тем чаще — глобальная сеть из пяти миллиардов и личная сеть одного человека приходили к согласию. Смерть принцессы, ужас последних часов погибшего на Эвересте альпиниста и тепло губ практикантки из Белого дома соединяли индивидуальное и массовое в единое целое.

Бизнес MTV в определенном смысле и состоял в том, чтобы превратить искусство «малой сети» в искусство «большой сети», собирая при этом урожай Шума, вызванного переменами в структуре сетей. Главной переменой, которая стала возможной благодаря MTV, было разрушение барьеров между «большой» и «малой» сетями, между мейнстримом и андеграундом, между массовым и культовым, между всеобщим и частным. До MTV искусство для массовой аудитории и искусство для культовой аудитории весьма существенно отличались друг от друга. Существовали местные поклонники команд, групп и авторов, и существовала массовая аудитория. Продукты массовой культуры иногда зарождались на локальном уровне, но росли долго и медленно и, достигнув массового статуса, таковыми и оставались. Всё изменилось с выходом второго альбома Nirvana — Nevermind — на лейбле Геффена в 1991 году. Ожидалось, что будет продано 200 тысяч экземпляров, а фактически продали 10 миллионов.

Конечно, и до Nirvana в поп-музыке были случаи мгновенного успеха, но никогда раньше культовая группа, настроенная против коммерческой культуры мейнстрима, не становилась частью мейнстрима так быстро. <…> Благодаря MTV авангард мог становиться мейнстримом так быстро, что старая антитеза — или авангард, или мейнстрим, — на которой строились теории культурологов, потеряла всякий смысл. Курт Кобейн стал жертвой этой антитезы: он не убил бы себя, если бы группа не продала столько пластинок.

У меня был гениальный преподаватель истории, который говорил, что культура состоит из трех понятий. Знание людей о мире и о себе — это наука. Отношение людей к миру и к себе — это искусство. И передача этих знаний и отношений последующим поколениям — это образование. Всё вместе — культура. Культура — это база, на которой стоит общество. Поэтому культурная политика жизненно важна для выживания государства. А такая культурная политика, которая существует сейчас, приводит к деградации.

https://theblueprint.ru/culture/opinion/lihacheva-column

На недавней очень громкой выставке мы могли читать: «Любовь Петровна Орлова в начале 30‑х годов пришла работать на киноконцерн “Мосфильм”». И это ненормально. Тема подготовки кураторов у меня вызывает сегодня наибольшую тревогу.

https://kinoart.ru/texts/secheniya-realnosti-kinokuratory-o-praktikah-i-tropah-k-auditorii

Интересно, что это за очень громкая выставка.

Нет, я воздержусь от прогнозов на «Оскар» — в прошлом году они не наградили Деми Мур, какие после этого могут быть прогнозы? Я еще не видел «Марти Великолепного», «Гамнета», «Секретного агента» и «Голубую луну», трудно оценить шансы номинантов, а остальные — все, кого видел, молодцы, сложно определиться. Как выбрать между Стелланом Скарсгардом и Шоном Пенном, например? У обоих роли отличные и очень «оскаровские». В этом смысле обидно за Джоэла Эдгертона, его за «Сны поездов» даже не номинировали. Женские «Оскары» в идеальном мире ушли бы Эми Мадиган и Роуз Бирн, но — см. Деми Мур; не удивлюсь, если академики «кинут» тётю Глэдис. Единственная, кстати, номинация «Орудий» — отговорка «ну это же хоррор!» после рекордного числа номинаций «Грешников» больше не работает. Из номинированного, если не считать короткометражки, я видел 13 игровых фильмов, одну документалку и три мультфильма. Соотношение 17 к 18 с тем, что не видел; с точки зрения кино крайне содержательный год, повезло.