Немножко подсел на Джона Стюарта после выпуска шоу про Венесуэлу (и про Такера Карлсона тоже отличный) и думаю, что деды везде одинаковые (не знаю, кому не повезло больше) и что там у них хотя бы еще возможно такое телевидение (а у нас давно нет).

https://youtu.be/LvaHTHgY4P0

Весь город считает Ника Ирвинга героем, спасшим своего учителя. Ник против обрушившейся на него славы, ведь он бы не спас мистера Фрэнсиса без Десембер. Это она сделала искусственное дыхание, она звонила в 911, а главное — она вывела «героя» из ступора, когда мистер Фрэнсис стал тонуть. Но у девушки есть своя тайна, которой проигрывают и секрет Ника, и все любые тайны других людей. Как в «Прибытии» Вильнёва, Десембер способна увидеть (одновременно) настоящее, прошлое и будущее, и не только свои, а каждого (почти) на нашей планете. Чтобы избегать «эффекта бабочки», она старается никогда ни во что не вмешиваться. Инцидент у бассейна всё изменит: Десембер узнаёт, что они с Ником влюбятся друг в друга и что потом он умрёт, и хочет этому помешать.

Вышло так, что я дочитал «По ту сторону бесконечности» Джоан Ф. Смит в день, когда Popcorn Books анонсировали свое закрытие. За такие романы, сочетающие young adult с фэнтези и современность с метафорами, я его в свое время и полюбил. Жаль, что в итоге вышло именно так.

Руки тряслись. Почему-то мне было страшнее, чем в тот раз, когда я случайно изменила реальность и в итоге потеряла собственную мать.

Я поняла, что объем истинной свободы воли, которая доступна жителям Земли, можно сравнить с чайной ложкой звездной пыли, рассыпанной во Вселенной. Люди используют ровно столько, сколько нужно для того, чтобы то, что я знаю об этом мире, работало. Настоящий акт свободы воли можно оценить по одному критерию: спас ли он жизнь или привел к смерти (как вариант, радикально повлиял на качество человеческой жизни). В этот раз я использовала свою свободу воли так, как никогда раньше. Я изменила кое-что существенное. Я спасла мистера Фрэнсиса. Не его жизнь, а ее качество.

Я пошла быстрее, травмированная лодыжка ныла при каждом шаге, но эта боль была ничем по сравнению с дикой танцевальной вечеринкой в моей голове. Мозг никак не желал привыкать к масштабным изменениям, которые повлек за собой мой поступок.

Мир в целом предсказуем, как океанский прилив. Люди тоже. Они рождаются, вырабатывают определенные моральные принципы, подвергаются воздействию средств массовой информации и развлечений, которые либо заставляют их сомневаться в себе, либо подтверждают, что нужно было следовать инстинкту. По сути, все мы нерешаемое уравнение с двумя переменными: тем, кто мы есть, и тем, что мы переживаем.

Но сегодня в бассейне я сделала очень важный выбор. Использовала крошку из мерной ложки звездной пыли, что закончилось космическим сдвигом эпического масштаба, который теперь с грохотом укладывался в моем мозгу, событие за событием и за событием. Я была похожа на самую любопытную тетушку в мире, вечно сующую нос куда не просят, и теперь страдала от последствий изменения будущего всего человечества.

Я свернула за угол на свою дорожку, чувствуя, как воспоминания о будущем ворочаются в основании моего черепа. Страх бежал по венам, паника гудела в груди, а я ждала, когда все уляжется. Сделала вдох, но его хватило бы лишь для того, чтобы надуть самый маленький шарик.

Дверь под номером 23 захлопнулась, больно стукнув по пятке. Я зашагала по полу, роняя капли на искусственный паркет, зажав уши исцарапанными, окровавленными руками, не в силах заглушить рев перекатывающихся шариков, не в силах вытрясти его из головы. Волны океана знаний

(кроме одного факта)

(слепого пятна, пустого места)

привыкали шуметь в новом ритме.

Все потому, что я вмешалась, спасая мистера Фрэнсиса. И мое вмешательство привело к определенным последствиям.

Я проявила свободу воли. Я изменила реальность.

Страх душил, как набившаяся в рот вата. Зудел под ногтями.

Я думала, что поступаю правильно, но все изменила.

Как?

Буря внутри моего черепа наконец стихла. Волнение улеглось, и на смену ему пришла… легкость?

Я застыла на месте, ошеломленная: в мире — моем мире — что-то изменилось. Из кухни доносились привычные негромкие звуки: ровный гул холодильника, тиканье часов, похожее на щелканье метронома. Самые обычные домашние звуки, а в моей груди расцветала радость от соприкосновения с совершенно новой реальностью.

(Мы с Ником влюбимся друг в друга.)

Влюблюсь?

Я?

Меня сложно было назвать романтиком. В какой-нибудь другой жизни — может быть, но чтобы в этой? Я слишком много знала о слишком многих вещах. Я бы портила все приглашения на выпускной. Оценивала бы стоимость каждой безделушки, подаренной на День святого Валентина. Предвидела бы каждый поцелуй. Мысль о том, чтобы соединить меня и романтику, казалась неестественной, дикой, но все же вызывала приятную дрожь. Все мои нервные окончания подрагивали от одной этой возможности, впитывая результаты перестановки шариков и приноравливаясь к завихрениям судьбы.

И вот оно, свершилось. Я крепко ухватилась за конец этого нового будущего.

Я видела, как Ник опускает глаза, рассказывая родителям обо мне. Я была просто наблюдателем, светильником на потолке, но теперь я неслась сломя голову в мир, где стану частью «нас».

Я прижала пальцы к щекам, сдерживая улыбку, в которой грозили растянуться губы. Перед глазами все плыло, я задыхалась, опьяненная обилием возможностей.

Я. Десембер Джонс. Влюблена.

В рубрике «Пересмотрел» — «Совершенно секретно!», очень смешная пародия на фильмы про фашистов и шпионов, едва ли не лучший фильм Джима Абрахамса и братьев Цукеров. Вспомнил про них после «Фэкхем-Холла» (такой же уровень юмора; думал, что так уже больше не снимают) и подряд пересмотрел обе части «Горячих голов» и это кино, в котором свою первую роль сыграл Вэл Килмер. Настолько классное и свежее, что я даже засомневался, смотрел ли его. Но в итоге каждый второй гэг всплывал-таки из подсознания — утрамбованный в расплющенную машину Омар Шариф, партизаны в костюме коровы, внутрисюжетная пародия на «Голубую лагуну»; на настолько плотную концентрацию шуток никто, кажется, сейчас не способен. «Быть может, глупо, говоря о комедии, произносить умные серьезные фразы, но что поделаешь, если картины, подобные этой, раскрепощая ассоциации, расширяют наше сознание, помогают не бояться политических и прочих призраков, позволяют оставаться самим собой», — писала об этом фильме в 1993 году «Газета НТН», так я о нем и узнал.

Все женщины из рода Блекберн, обитавшие на острове Анафем, рождались ведьмами. У каждой был конкретный дар, который они называли Ношей — Нор досталось умение слышать голоса животных и растений. Мать Нор, сбежавшая с острова, всегда хотела большего и выбрала черную магию. Когда в книжную лавку Анафема попадает написанный ее матерью «Каталог оккультных услуг», Нор чувствует, что скоро, всем на беду, появится и его авторка.

Пролог «Каталога», посвященный прибытию на остров Анафем в XIX веке Роны Блекберн, настраивает на повествование о той эпохе. Зря: прапрапрапрапраправнучка Роны Нор — наша современница. Она была бы рада не думать про гены и просто жить свою подростковую жизнь. Но нет. Лесли Уолтон, как в «Светлой печали Авы Лавендер», прикрывает фэнтезийным флёром реалистичную в остальном историю о современных понятиях, да и о вневременных тоже — страх перед будущим, инфлюенсеры, феминизм, сепарация, селфхарм. Сеттинг и отдельные сцены, особенно со статуями-защитницами, крайне эффектны — запоминаются надолго.

— Кажется, все горбатые киты у нашего острова поют одно и то же, — заметил Рид, вставая у нее за спиной. Он задел ее руку, и пульс Нор начал сбиваться с ритма. — Как будто у них свой собственный язык, что ли.

— Мне кажется, там не только киты, — ответил Грейсон, тоже вышедший на улицу. Он показал на несколько темных силуэтов в воде, причем некоторые плавали у самого берега.

<…> Нор оставила их стоять на крыльце, спустилась во двор, подальше от огней Башни, и повнимательнее вслушалась в печальную песнь китов и других морских созданий, подплывших к берегу. В голосах китов ей определенно почудилось что-то новое. «Какая-то напряженность, — поняла Нор, чувствуя, как становятся дыбом волоски на шее. — Что-то мрачное и тревожное».

Не сказав ни слова остальным, Нор подошла к краю их участка и принялась продираться сквозь кустарник, пока не вышла на тропинку, ведущую к воде.

Спутанные ветки ежевики и деревьев смыкались над ее головой, образуя туннель, так что Нор казалось, будто она попала в «Алису в Стране чудес».

Тропинка необычно сильно заросла, как будто лес вдруг решил показать когти. Растения холодно приветствовали Нор, обрушивая на ее незащищенную кожу острые шипы и ядовитые колючки. Нор не помнила, чтобы здесь когда-либо раньше было так сложно пройти.

За ее спиной кто-то выругался. Видимо, тоже напоролся на чертополох.

Нор дошла до конца тропинки и остановилась, поджидая, пока выйдут остальные. У Грейсона порвалась толстовка, Рид щеголял царапинами на щеках, а Савви — одной большой через весь лоб.

Пляж простирался километра на три в обе стороны, с одной стороны — до Извилистой улицы, с другой — до маленькой дорожки, ведущей к Небесному озеру. Пляж не отличался живописностью, но у него были свои преимущества, например, отличный вид на архипелаг. Вода блестела в лунном свете, как драгоценные камни. Прищурившись, Нор различила покрытый прилипалами хвост горбатого кита. Издалека долетал визг моторной лодки.

— Пойдем? — предложил Рид и протянул ей руку. Нор вдруг отчаянно захотелось нажать на огромную кнопку паузы и остановить время. В эту секунду ей не хотелось думать ни о матери, ни о том, что сейчас скрывает холодная вода; она желала думать только о том, что Рид Оливейра протягивает ей руку. И на секунду время послушалось. Оно остановилось. А потом Нор сошла с тропинки, вложила свою руку в ладонь Рида и пошла за ним к пляжу.

— Я был прав! — крикнул Грейсон. — Это не только киты.

— А кто тогда? Русалки? — поддела его Савви.

— Нет, не русалки, — обиделся Грейсон.

Металлический визг стал громче, и катер приблизился, разрезая волны. Его огни осветили стаю морских созданий. Нор успела различить выскочившую из воды морскую свинью и длинные вытянутые щупальца гигантского осьминога, развевающиеся во все стороны, как у мифического кракена. А иссиня-черный спинной плавник явно принадлежал самой крупной косатке, которую только видела Нор. Лающие сивучи, тюлени и выдры выныривали из волн и вновь скрывались в пучине. Над ними скользили морские птицы, и в небе звучали зловещие ведьминские вопли.

Все они двигались в одном направлении — на север, к Тихому океану. Как будто спасались от общего врага, заплывшего в холодные воды архипелага.

— Никогда ничего подобного не видел, — проговорил Рид.

— Может, они знают что-то, чего не знаем мы. — Савви устало побрела прочь от берега, спотыкаясь о камни. — Ну знаете, как собаки очень странно ведут себя перед землетрясением.

Остальные принялись выдвигать гипотезы, а Нор зажмурилась и отрешилась от них. Мысли морских созданий полились на нее бурным ручьем. Сначала сложно было отделить мысли одних животных от других, но Нор быстро поняла, что это неважно: все они думали примерно одно и то же.

Нор побледнела, и по ее коже побежали мурашки. Все еще крепко сжимая руку Рида, она попятилась от берега, чувствуя, как страх пронзает ее тысячей стрел.

«Савви права, — вдруг поняла она. — Они боятся чего-то, что идет сюда». Они боялись, как стадо овец боится приближения хищника, который перебьет их одну за другой. Что-то опасное и неестественное напугало их, и это что-то надвигалось на острова.

Дизайнеры Lego относятся к инструкции как к рассказу, к нарративу. Их цель — не просто выдать сухую последовательность шагов, а провести сборщика через историю создания модели.

https://reminder.media/post/kak-govorit-uverenno-i-ubeditelno-v-lyuboy-situatsii

Когда я «переквалифицировался» из журналиста в популяризаторы науки, главным стрессом была возникшая в моей жизни необходимость работать ведущим, публично выступать, лезть на свет. Серьезно, несколько первых «Разберём на атомы» были для меня дискомфортны. Вести «Открой рот!» параллельно основной работе — это прикольно, но я бы с удовольствием оставался за кадром большую часть своего рабочего времени. Вспомнил мою нелюбовь (а избавился я от нее, когда понял, что раз надо делать, то надо делать хорошо, а иначе зачем) после этого классного диалога. Про бутылку с холодной водой не думал, крутой лайфхак.

Под впечатлением от фильма про «Нью-Йоркер» решил перечитать «Nobrow»: Джон Сибрук застал в журнале период главредства Тины Браун и описал его в своей книге. Вышедшая в 2000 году, она до сих пор актуальна и интересна: XX век отменил разделение культуры на элитарную (highbrow) и массовую (lowbrow), иерархия стёрлась, все границы размылись, в эру nobrow роль оппозиции модное/немодное стала важнее дихотомии высокое/низкое — в том числе потому, что маркетологи (или случай) сегодня создают моду и на Курентзиса, и на Лабубу. О культурных явлениях Сибрук пишет легко и увлеченно: гангста-рэп и пост-гранж, Дэвид Геффен и Джордж Лукас, The New Yorker и MTV, отцовский костюм и бельгийские помидоры, Кобейн и Клинтон. Эта легкость раздражает сибруковских критиков, для меня же «Nobrow» стала эталоном того, как можно писать о современной культуре. Перечитывал её первое русское издание (купил в 2007-м, впервые заглянув в «Фаланстер»): в 2005-м «Переломный момент» ещё был «Критической точкой», а «Бобо в раю» — «Бобами в раю».

Джордж Троу, который предвидел будущее задолго до того, как оно наступило, и даже писал о нем в прошедшем времени, описал коммерческую культуру как две структуры «в контексте отсутствия контекста». Есть Америка двухсот миллионов, и есть Америка твоя и моя. Де Токвиль сделал подобный вывод еще в середине XIX века, написав, что американцы начинают слишком много думать о своей индивидуальности: «В демократических сообществах каждый гражданин обычно занимается наблюдением за довольно незначительным объектом: самим собой. <…> Когда его вырывают из своей сферы, он всегда ожидает появления какого-либо интересного объекта. И только на таких условиях человек соглашается устраниться от всех тех мелких и непростых забот, что составляют очарование и интерес его жизни».

Ноубрау двигался в направлении, заданном Троу и де Токвилем. По мере того как «большая сеть» растягивалась за счет коммерческой, подчиненной корпорациям глобальной культуры, «малая сеть» постепенно уменьшалась, становясь более личной. Появились блокбастеры, ставшие сиквелами существующих блокбастеров. В худших из них — в которых идея достигла конца своего жизненного цикла — публика ощущала дыхание смерти и игнорировала их, но это уже не имело никакого значения. Одна из базовых истин «большой сети» состояла в том, что культурный проект, основанный на художественной ценности, был более рискованным, чем основанный на анализе рынка. Последний мог принести прибыль, даже если был плохим, за счет хорошего маркетинга, правильного выбора целевой аудитории и за счет того, что Сталлоне, например, очень популярен в Индии. Контент таких проектов был гибким и мог снова и снова повторяться в виде книг, видео, компьютерных игр, атрибутики и хеппи-милов — чтобы, если фильм с треском провалится в прокате, студия всё же могла бы заработать на нем деньги.

По мере того как капитал еще больше концентрировался, рынок, напротив, становился более децентрализованным. Огромное культурное богатство росло, как водоросли в болоте. «Большая сеть» наполнялась людьми, протестующими против того, что всё в их жизни предопределено, и они обращались к малоизвестным шотландским группам и уличным рэперам — «независимым» артистам и «аутентичному» искусству. Вместе с тем «малые сети» дробили общество на еще более мелкие ниши, изолированные друг от друга, и люди начинали тянуться к «большой сети» в поисках единства. Время от времени — и чем дальше, тем чаще — глобальная сеть из пяти миллиардов и личная сеть одного человека приходили к согласию. Смерть принцессы, ужас последних часов погибшего на Эвересте альпиниста и тепло губ практикантки из Белого дома соединяли индивидуальное и массовое в единое целое.

Бизнес MTV в определенном смысле и состоял в том, чтобы превратить искусство «малой сети» в искусство «большой сети», собирая при этом урожай Шума, вызванного переменами в структуре сетей. Главной переменой, которая стала возможной благодаря MTV, было разрушение барьеров между «большой» и «малой» сетями, между мейнстримом и андеграундом, между массовым и культовым, между всеобщим и частным. До MTV искусство для массовой аудитории и искусство для культовой аудитории весьма существенно отличались друг от друга. Существовали местные поклонники команд, групп и авторов, и существовала массовая аудитория. Продукты массовой культуры иногда зарождались на локальном уровне, но росли долго и медленно и, достигнув массового статуса, таковыми и оставались. Всё изменилось с выходом второго альбома Nirvana — Nevermind — на лейбле Геффена в 1991 году. Ожидалось, что будет продано 200 тысяч экземпляров, а фактически продали 10 миллионов.

Конечно, и до Nirvana в поп-музыке были случаи мгновенного успеха, но никогда раньше культовая группа, настроенная против коммерческой культуры мейнстрима, не становилась частью мейнстрима так быстро. <…> Благодаря MTV авангард мог становиться мейнстримом так быстро, что старая антитеза — или авангард, или мейнстрим, — на которой строились теории культурологов, потеряла всякий смысл. Курт Кобейн стал жертвой этой антитезы: он не убил бы себя, если бы группа не продала столько пластинок.

У меня был гениальный преподаватель истории, который говорил, что культура состоит из трех понятий. Знание людей о мире и о себе — это наука. Отношение людей к миру и к себе — это искусство. И передача этих знаний и отношений последующим поколениям — это образование. Всё вместе — культура. Культура — это база, на которой стоит общество. Поэтому культурная политика жизненно важна для выживания государства. А такая культурная политика, которая существует сейчас, приводит к деградации.

https://theblueprint.ru/culture/opinion/lihacheva-column

На недавней очень громкой выставке мы могли читать: «Любовь Петровна Орлова в начале 30‑х годов пришла работать на киноконцерн “Мосфильм”». И это ненормально. Тема подготовки кураторов у меня вызывает сегодня наибольшую тревогу.

https://kinoart.ru/texts/secheniya-realnosti-kinokuratory-o-praktikah-i-tropah-k-auditorii

Интересно, что это за очень громкая выставка.

Нет, я воздержусь от прогнозов на «Оскар» — в прошлом году они не наградили Деми Мур, какие после этого могут быть прогнозы? Я еще не видел «Марти Великолепного», «Гамнета», «Секретного агента» и «Голубую луну», трудно оценить шансы номинантов, а остальные — все, кого видел, молодцы, сложно определиться. Как выбрать между Стелланом Скарсгардом и Шоном Пенном, например? У обоих роли отличные и очень «оскаровские». В этом смысле обидно за Джоэла Эдгертона, его за «Сны поездов» даже не номинировали. Женские «Оскары» в идеальном мире ушли бы Эми Мадиган и Роуз Бирн, но — см. Деми Мур; не удивлюсь, если академики «кинут» тётю Глэдис. Единственная, кстати, номинация «Орудий» — отговорка «ну это же хоррор!» после рекордного числа номинаций «Грешников» больше не работает. Из номинированного, если не считать короткометражки, я видел 13 игровых фильмов, одну документалку и три мультфильма. Соотношение 17 к 18 с тем, что не видел; с точки зрения кино крайне содержательный год, повезло.