«Издательство Popcorn Books прекращает свою деятельность как бренд, поскольку название стало ассоциироваться с более широким контекстом, чем издание книг. Это не позволяет издательству развиваться дальше, рассказали “Ведомостям” в “Эксмо”».

Логично, конечно. А я между тем за последние три дня прочитал две отличные книжки Popcorn Books (напишу позже) и очень благодарен за последние восемь лет издательству, которое мне позволяло развиваться дальше.

Не удивлюсь, если в каком-нибудь сетевом книжном роман «Когда мы перестали понимать мир» можно найти на полке «Научпоп». Как-никак герои книги — ученые, математики, физики, химики. Если фамилии одних (Шрёдингер, Бор, Эйнштейн, Гейзенберг) на слуху, другие (Шварцшильд, Гротендик, Вееле) сразу хочется загуглить и проверить, не выдумал ли их Бенхамин Лабатут. (Он сам точно существует, с такими-то именем и фамилией?) Чилийский писатель смешивает документалистику с вымыслом, границы между fiction и non-fiction стираются. Как наука меняет мир? Лучше или хуже она его делает? Синтез азота для создания удобрений (Габеру дали за него Нобелевку) использовали сначала не во имя спасения мира от голода, а чтобы обеспечивать Германию сырьем для взрывчатки­. «В стремлении всё понять наука зачастую подводит к порогу, за которым тьма». Для Лабатута идеальный сюжет — квантовая физика, перевернувшая прежние представления о пространстве и времени. Принятие новых правил — довольно болезненный процесс даже для разработчиков правил.

Рано утром 31 августа 2012 года японский математик Синъити Мотидзуки опубликовал четыре поста в своем блоге. На более чем пятистах страницах он доказал одну из самых главных гипотез теории чисел, известную как a + b = c.

До сих пор это не удавалось никому.

Мотидзуки работал в полном одиночестве долгие годы, развивал новейшую математическую теорию.

Опубликовав ее в своем блоге, он не стал делать рекламу. Не отправил ее в журналы, не презентовал на конгрессах. Одним из первых о существовании этой теории узнал его коллега из Научно-исследовательского института математических наук Университета Киото, Акио Тамагава. Он же отправил публикацию Ивану Фесенко, специалисту по теории чисел из Университета Ноттингема. В теле письма Тамагава задал лишь один вопрос: «Неужели Мотидзуки доказал abc-гипотезу?»

Фесенко едва мог усидеть на месте от нетерпения, пока четыре тяжеленных файла загружались на компьютер. Десять минут он смотрел, как зеленеет строка загрузки, а потом на несколько недель заперся в кабинете, изучал решение, еду заказывал на дом, спал только тогда, когда силы совершенно его покидали. В ответном письме Тамагаве он написал: «Понять невозможно».

В декабре 2013 года, спустя год после публикации решения Мотидзуки, несколько выдающихся математиков собрались в Оксфорде, чтобы изучить его. Первые дни все участники семинара были полны энтузиазма. Доводы японца начали проясняться, на третий день по сети пошел слух: вот-вот произойдет величайший прорыв в математике. Научное сообщество приготовилось.

На четвертый день всё посыпалось.

В ­какой-то момент никто уже не мог уследить за ходом мысли автора. Лучшие умы планеты оказались в замешательстве, и никто не мог им помочь. Мотидзуки отказался принимать участие в обсуждении.

Новая ветвь математики, которую создал японец, чтобы доказать гипотезу, была такой смелой и абстрактной, так опережала свое время, что у одного теоретика из Висконсинского университета в Мадисоне создалось впечатление, будто он читает научную работу из будущего.

Те немногие, кто смог в достаточной степени проследить за логикой Мотидзуки или за ­какой-то частью его рассуждений, говорят, что он предложил ряд отношений, лежащих в основе чисел и скрытых от невооруженного взгляда. «Чтобы понять мою работу, нужно отключить паттерны мышления, которые вы вдолбили себе в голову и столько лет принимали как должное», — написал Мотидзуки в блоге.

Синъити родился в Токио и с раннего возраста отличался уникальным умением сосредотачиваться, которое его ровесники считали сверхчеловеческим. В детстве он страдал приступами немоты, в подростковом возрасте они только усилились, так что услышать, как он говорит, было настоящим событием. Еще он не выносил, когда на него смотрят, и поэтому ходил, опустив взгляд в пол, из-за чего у него развилась сутулость, никак не сказавшаяся, однако, на его внешней привлекательности. Высокий лоб, напомаженные черные волосы, массивные очки, в которых он был удивительно похож на Кларка Кента, альтер эго Супермена.

Он поступил в Принстон в шестнадцать, а в двадцать три защитил докторскую. После провел два года в Гарварде, откуда вернулся в Японию и получил пост профессора в Научно-исследовательском институте математических наук Университета Киото с условием, что будет заниматься только исследованиями, а преподавать не будет. В начале 2000-х он перестал участвовать в международных конференциях. Дальше область его перемещений только сужалась. Сначала он путешествовал только по Японии, потом перестал выезжать за пределы префектуры Киото и, наконец, стал изо дня в день ходить только на работу и домой.

Из окна его небольшого кабинета, где всегда царил идеальный порядок, как в храме, было видно гору Даймондзи. На ее склоне раз в год во время фестиваля Бон монахи сжигают огромную фигуру в форме кандзи 大, напоминающего человека с вытянутыми в стороны руками. Этот кандзи значит «огромный, высокий, монументальный» и выражает величие, подобное тому, с которым Мотидзуки придумал название своей ветви математики. Без ложной скромности и без тени иронии он назвал ее Межуниверсальной теорией Тейхмюллера.

Игорь Золотовицкий умер, пишет ТАСС. Ужасно грустно, чёртов рак. Прошлым летом пересматривал ролики «Русского проекта» и обнаружил его, гения эпизода, в ролике «Дима, помаши рукой маме». Не смог найти, не сын ли, будущий волобуевский Дударь, с ним снимался, но очень похож. Upd. Сын, см. тут, 39-я минута.

По словам Соловьёва-Седого, он осознал, что лучшая песня — не та, что все с удовольствием слушают, а та, что все вместе поют. И это была его песня.

https://snob.ru/music/vasilii-solovev-sedoi-pesnia-slyshitsia-i-ne-slyshitsia/

Самая кинематографичная вещь Фрадкина «Ночной разговор» — учебник музыкального сторителлинга с нарастающим напряжением, сбитым ритмом и ложными развязками.

https://snob.ru/music/mark-fradkin-odin-za-vsekh-i-za-togo-parnia/

В «Иронии судьбы» Таривердиев сводит романсы, вальсы, бардовские куплеты, Пугачёву — и всё это в камерном исполнении. Как сказал классик, это было не просто смело. До него так саундтреки не писали.

https://snob.ru/music/mikael-tariverdiev-trepet-odinochestvo-ukol-sovesti/

Песни Пахмутовой лишены воинственности, даже хрестоматийная «И вновь продолжается бой», хоть и зовёт в атаку, но работает как мотивационная мантра офисного достигатора.

https://snob.ru/music/aleksandra-pakhmutova-paradnyi-vkhod-sovetskoi-pesni/

Класс, у Морсина теперь в «Снобе» своя рубрика.

Последний новогодний подарок я получил в этот понедельник, потому что у СДЭКа были длинные выходные. Олежик в ноябре прислал видеопривет из Таиланда и в ответ на мое восхищение его штанами обещал отправить такие же. И отправил!

Новосибирская «Победа» отмечает два юбилея. Сто лет назад, 15 января 1926 года в кинозале «Пролеткино» состоялся первый сеанс. 6 декабря 2006 года, 20 лет назад (я там даже), «Победа» открылась после большой реконструкции и стала становиться тем кинотеатром, который мы знаем и любим. Как ни крути, это главный кинотеатр Новосибирска и один из поводов гордиться нашим городом (а их не очень много, будем честны). В год двух юбилеев запланировано много всего — выставки, фестивали, спецпоказы. Две книги — сборник интервью «Разговоры в “Победе”» (надеюсь, мои Звягинцев, Кортнев, Сигарев, Хлебников, Файзиев и др. тоже будут) и издание про здание «Победы» от команды архитектора Дарьи Кисельниковой. Кроме того, «Победа» предложит официально нанести на карту города переулок Пролеткино (между кинотеатром и домом на Ленина, 9, конечно) и даже грозится открыть где-то у себя в подземельях съемочные павильоны и студии для производства нового кино. Хочется верить, что получится, «Победа» классная.

Новый «Аквариум» чудесен, явно включу в свой топ альбомов БГ, от чьих песен, даже самых мрачных, всегда становится легче жить.

Добавлю, что сотворение туфелек начинающим волшебником добрая фея Шварца сравнивает с поэзией как действием — определение, близкое к обэриутской идеологии: «Какой трогательный, благородный поступок. Вот это мы и называем в нашем волшебном мире — стихами» (обратите внимание на неожиданное «мы» в этом контексте).

https://gorky.media/context/orden-zhuka-ili-o-chem-poet-zolushka-evgeniya-shvartsa

Немножко подсел на Джона Стюарта после выпуска шоу про Венесуэлу (и про Такера Карлсона тоже отличный) и думаю, что деды везде одинаковые (не знаю, кому не повезло больше) и что там у них хотя бы еще возможно такое телевидение (а у нас давно нет).

https://youtu.be/LvaHTHgY4P0

Весь город считает Ника Ирвинга героем, спасшим своего учителя. Ник против обрушившейся на него славы, ведь он бы не спас мистера Фрэнсиса без Десембер. Это она сделала искусственное дыхание, она звонила в 911, а главное — она вывела «героя» из ступора, когда мистер Фрэнсис стал тонуть. Но у девушки есть своя тайна, которой проигрывают и секрет Ника, и все любые тайны других людей. Как в «Прибытии» Вильнёва, Десембер способна увидеть (одновременно) настоящее, прошлое и будущее, и не только свои, а каждого (почти) на нашей планете. Чтобы избегать «эффекта бабочки», она старается никогда ни во что не вмешиваться. Инцидент у бассейна всё изменит: Десембер узнаёт, что они с Ником влюбятся друг в друга и что потом он умрёт, и хочет этому помешать.

Вышло так, что я дочитал «По ту сторону бесконечности» Джоан Ф. Смит в день, когда Popcorn Books анонсировали свое закрытие. За такие романы, сочетающие young adult с фэнтези и современность с метафорами, я его в свое время и полюбил. Жаль, что в итоге вышло именно так.

Руки тряслись. Почему-то мне было страшнее, чем в тот раз, когда я случайно изменила реальность и в итоге потеряла собственную мать.

Я поняла, что объем истинной свободы воли, которая доступна жителям Земли, можно сравнить с чайной ложкой звездной пыли, рассыпанной во Вселенной. Люди используют ровно столько, сколько нужно для того, чтобы то, что я знаю об этом мире, работало. Настоящий акт свободы воли можно оценить по одному критерию: спас ли он жизнь или привел к смерти (как вариант, радикально повлиял на качество человеческой жизни). В этот раз я использовала свою свободу воли так, как никогда раньше. Я изменила кое-что существенное. Я спасла мистера Фрэнсиса. Не его жизнь, а ее качество.

Я пошла быстрее, травмированная лодыжка ныла при каждом шаге, но эта боль была ничем по сравнению с дикой танцевальной вечеринкой в моей голове. Мозг никак не желал привыкать к масштабным изменениям, которые повлек за собой мой поступок.

Мир в целом предсказуем, как океанский прилив. Люди тоже. Они рождаются, вырабатывают определенные моральные принципы, подвергаются воздействию средств массовой информации и развлечений, которые либо заставляют их сомневаться в себе, либо подтверждают, что нужно было следовать инстинкту. По сути, все мы нерешаемое уравнение с двумя переменными: тем, кто мы есть, и тем, что мы переживаем.

Но сегодня в бассейне я сделала очень важный выбор. Использовала крошку из мерной ложки звездной пыли, что закончилось космическим сдвигом эпического масштаба, который теперь с грохотом укладывался в моем мозгу, событие за событием и за событием. Я была похожа на самую любопытную тетушку в мире, вечно сующую нос куда не просят, и теперь страдала от последствий изменения будущего всего человечества.

Я свернула за угол на свою дорожку, чувствуя, как воспоминания о будущем ворочаются в основании моего черепа. Страх бежал по венам, паника гудела в груди, а я ждала, когда все уляжется. Сделала вдох, но его хватило бы лишь для того, чтобы надуть самый маленький шарик.

Дверь под номером 23 захлопнулась, больно стукнув по пятке. Я зашагала по полу, роняя капли на искусственный паркет, зажав уши исцарапанными, окровавленными руками, не в силах заглушить рев перекатывающихся шариков, не в силах вытрясти его из головы. Волны океана знаний

(кроме одного факта)

(слепого пятна, пустого места)

привыкали шуметь в новом ритме.

Все потому, что я вмешалась, спасая мистера Фрэнсиса. И мое вмешательство привело к определенным последствиям.

Я проявила свободу воли. Я изменила реальность.

Страх душил, как набившаяся в рот вата. Зудел под ногтями.

Я думала, что поступаю правильно, но все изменила.

Как?

Буря внутри моего черепа наконец стихла. Волнение улеглось, и на смену ему пришла… легкость?

Я застыла на месте, ошеломленная: в мире — моем мире — что-то изменилось. Из кухни доносились привычные негромкие звуки: ровный гул холодильника, тиканье часов, похожее на щелканье метронома. Самые обычные домашние звуки, а в моей груди расцветала радость от соприкосновения с совершенно новой реальностью.

(Мы с Ником влюбимся друг в друга.)

Влюблюсь?

Я?

Меня сложно было назвать романтиком. В какой-нибудь другой жизни — может быть, но чтобы в этой? Я слишком много знала о слишком многих вещах. Я бы портила все приглашения на выпускной. Оценивала бы стоимость каждой безделушки, подаренной на День святого Валентина. Предвидела бы каждый поцелуй. Мысль о том, чтобы соединить меня и романтику, казалась неестественной, дикой, но все же вызывала приятную дрожь. Все мои нервные окончания подрагивали от одной этой возможности, впитывая результаты перестановки шариков и приноравливаясь к завихрениям судьбы.

И вот оно, свершилось. Я крепко ухватилась за конец этого нового будущего.

Я видела, как Ник опускает глаза, рассказывая родителям обо мне. Я была просто наблюдателем, светильником на потолке, но теперь я неслась сломя голову в мир, где стану частью «нас».

Я прижала пальцы к щекам, сдерживая улыбку, в которой грозили растянуться губы. Перед глазами все плыло, я задыхалась, опьяненная обилием возможностей.

Я. Десембер Джонс. Влюблена.

В рубрике «Пересмотрел» — «Совершенно секретно!», очень смешная пародия на фильмы про фашистов и шпионов, едва ли не лучший фильм Джима Абрахамса и братьев Цукеров. Вспомнил про них после «Фэкхем-Холла» (такой же уровень юмора; думал, что так уже больше не снимают) и подряд пересмотрел обе части «Горячих голов» и это кино, в котором свою первую роль сыграл Вэл Килмер. Настолько классное и свежее, что я даже засомневался, смотрел ли его. Но в итоге каждый второй гэг всплывал-таки из подсознания — утрамбованный в расплющенную машину Омар Шариф, партизаны в костюме коровы, внутрисюжетная пародия на «Голубую лагуну»; на настолько плотную концентрацию шуток никто, кажется, сейчас не способен. «Быть может, глупо, говоря о комедии, произносить умные серьезные фразы, но что поделаешь, если картины, подобные этой, раскрепощая ассоциации, расширяют наше сознание, помогают не бояться политических и прочих призраков, позволяют оставаться самим собой», — писала об этом фильме в 1993 году «Газета НТН», так я о нем и узнал.

Все женщины из рода Блекберн, обитавшие на острове Анафем, рождались ведьмами. У каждой был конкретный дар, который они называли Ношей — Нор досталось умение слышать голоса животных и растений. Мать Нор, сбежавшая с острова, всегда хотела большего и выбрала черную магию. Когда в книжную лавку Анафема попадает написанный ее матерью «Каталог оккультных услуг», Нор чувствует, что скоро, всем на беду, появится и его авторка.

Пролог «Каталога», посвященный прибытию на остров Анафем в XIX веке Роны Блекберн, настраивает на повествование о той эпохе. Зря: прапрапрапрапраправнучка Роны Нор — наша современница. Она была бы рада не думать про гены и просто жить свою подростковую жизнь. Но нет. Лесли Уолтон, как в «Светлой печали Авы Лавендер», прикрывает фэнтезийным флёром реалистичную в остальном историю о современных понятиях, да и о вневременных тоже — страх перед будущим, инфлюенсеры, феминизм, сепарация, селфхарм. Сеттинг и отдельные сцены, особенно со статуями-защитницами, крайне эффектны — запоминаются надолго.

— Кажется, все горбатые киты у нашего острова поют одно и то же, — заметил Рид, вставая у нее за спиной. Он задел ее руку, и пульс Нор начал сбиваться с ритма. — Как будто у них свой собственный язык, что ли.

— Мне кажется, там не только киты, — ответил Грейсон, тоже вышедший на улицу. Он показал на несколько темных силуэтов в воде, причем некоторые плавали у самого берега.

<…> Нор оставила их стоять на крыльце, спустилась во двор, подальше от огней Башни, и повнимательнее вслушалась в печальную песнь китов и других морских созданий, подплывших к берегу. В голосах китов ей определенно почудилось что-то новое. «Какая-то напряженность, — поняла Нор, чувствуя, как становятся дыбом волоски на шее. — Что-то мрачное и тревожное».

Не сказав ни слова остальным, Нор подошла к краю их участка и принялась продираться сквозь кустарник, пока не вышла на тропинку, ведущую к воде.

Спутанные ветки ежевики и деревьев смыкались над ее головой, образуя туннель, так что Нор казалось, будто она попала в «Алису в Стране чудес».

Тропинка необычно сильно заросла, как будто лес вдруг решил показать когти. Растения холодно приветствовали Нор, обрушивая на ее незащищенную кожу острые шипы и ядовитые колючки. Нор не помнила, чтобы здесь когда-либо раньше было так сложно пройти.

За ее спиной кто-то выругался. Видимо, тоже напоролся на чертополох.

Нор дошла до конца тропинки и остановилась, поджидая, пока выйдут остальные. У Грейсона порвалась толстовка, Рид щеголял царапинами на щеках, а Савви — одной большой через весь лоб.

Пляж простирался километра на три в обе стороны, с одной стороны — до Извилистой улицы, с другой — до маленькой дорожки, ведущей к Небесному озеру. Пляж не отличался живописностью, но у него были свои преимущества, например, отличный вид на архипелаг. Вода блестела в лунном свете, как драгоценные камни. Прищурившись, Нор различила покрытый прилипалами хвост горбатого кита. Издалека долетал визг моторной лодки.

— Пойдем? — предложил Рид и протянул ей руку. Нор вдруг отчаянно захотелось нажать на огромную кнопку паузы и остановить время. В эту секунду ей не хотелось думать ни о матери, ни о том, что сейчас скрывает холодная вода; она желала думать только о том, что Рид Оливейра протягивает ей руку. И на секунду время послушалось. Оно остановилось. А потом Нор сошла с тропинки, вложила свою руку в ладонь Рида и пошла за ним к пляжу.

— Я был прав! — крикнул Грейсон. — Это не только киты.

— А кто тогда? Русалки? — поддела его Савви.

— Нет, не русалки, — обиделся Грейсон.

Металлический визг стал громче, и катер приблизился, разрезая волны. Его огни осветили стаю морских созданий. Нор успела различить выскочившую из воды морскую свинью и длинные вытянутые щупальца гигантского осьминога, развевающиеся во все стороны, как у мифического кракена. А иссиня-черный спинной плавник явно принадлежал самой крупной косатке, которую только видела Нор. Лающие сивучи, тюлени и выдры выныривали из волн и вновь скрывались в пучине. Над ними скользили морские птицы, и в небе звучали зловещие ведьминские вопли.

Все они двигались в одном направлении — на север, к Тихому океану. Как будто спасались от общего врага, заплывшего в холодные воды архипелага.

— Никогда ничего подобного не видел, — проговорил Рид.

— Может, они знают что-то, чего не знаем мы. — Савви устало побрела прочь от берега, спотыкаясь о камни. — Ну знаете, как собаки очень странно ведут себя перед землетрясением.

Остальные принялись выдвигать гипотезы, а Нор зажмурилась и отрешилась от них. Мысли морских созданий полились на нее бурным ручьем. Сначала сложно было отделить мысли одних животных от других, но Нор быстро поняла, что это неважно: все они думали примерно одно и то же.

Нор побледнела, и по ее коже побежали мурашки. Все еще крепко сжимая руку Рида, она попятилась от берега, чувствуя, как страх пронзает ее тысячей стрел.

«Савви права, — вдруг поняла она. — Они боятся чего-то, что идет сюда». Они боялись, как стадо овец боится приближения хищника, который перебьет их одну за другой. Что-то опасное и неестественное напугало их, и это что-то надвигалось на острова.