В копилку диких, но симпатичных зданий — бюджетный ЖК UNIKATO архитектурного бюро KWK Promes Роберта Конечны. Черный цвет тут символизирует смог, окрасивший в польском Катовице некогда светлые здания. В 2018 году, когда UNIKATO был сдан, в Катовице как раз была конференция по климату ООН. Конечны не нарочно, просто совпало: «Пространство между стенами для меня всегда важнее стен, которые его создают. Пространство означает воздух, а в Польше он ужасен. В моём родном городе воздух оставляет на стенах следы». Идея сделать балконы, служащие местом отдыха и одновременно кладовыми, такими динамичными и выразительными возникла, когда архитекторы на мониторе «случайно перенесли один из них на другой фасад, сохранив прежним направление, и решили поступить так со всеми балконами, настолько эффектно вышло». Теперь тем балконам, что выступают далеко за угол дома, еще и достается больше дневного света: «Форма — всегда результат функции и контекста, в том числе экологического». Офис бюро KWK Promes — теперь тоже в UNIKATO.
К слову о том, опять же, как у меня всё устроено. Увидел в соцсеточке фоточку дикого, но симпатичного здания. Решил поделиться своими впечатлениями в телеграм-канале. Нашел другие фоточки, авторское описание архитектурного проекта, подготовил пост — дай-ка, думаю, почитаю еще интервью про здание. Почитал, узнал, пост переписал и понял, что читаю другие интервью архитектора, восхищаюсь другими его проектами, готовлю мысленно контент для другого поста. Два-три часа спустя — я уже фанат Роберта Конечны, автора крутейших зданий и сооружений, получивших дофига профессиональных наград. Трансформирующийся Safe House, построенный вместе с подъездной дорогой By the Way House, Quadrant House с автоматически движущейся за солнечным светом террасой, воспевающий близость к природе Konieczny’s Ark — обожаю, когда красота дружит со смыслом. Конечны создает арт-галерею в бывшей скотобойне, прячет под площадь общественный центр и проектирует жилой дом с фасадом из растений. Спасибо фоточке из соцсеточки, что я про него узнал.
Что означает, если приснится
глокая куздра, железная птица?
Крылья как два топора.
Смотрит в упор на манер василиска
призрак совриска из Новосибирска,
напоминая: «Пора!»
Кашель к утру разрывает мне бронхи,
Память давно превратилась в обломки,
сколько ни ройся — облом.
Был вундеркиндом, а стал октябрёнком.
Летом в деревне доили буренку,
пахло коровьим говном.
Первая школа была деревянной,
ставила двойки в дневник Мариванна,
так объясняя отцу:
«Мальчик ваш очень способный, но бука,
может за день не промолвить ни звука».
Всыпать ремня стервецу!
Был интровертом, а стал пионером.
Звали Французом, Гроссмейстером, Серым,
как-то еще, позабыл.
«Мальчик, конечно, блестящий, но лодырь!»
Слеты, линейки, костры, турпоходы —
как же я вас не любил.
С металлоломом и с макулатурой —
фартуки, банты — набитые дуры.
Я не влюблен ни в кого!
Правда, была одна Зина, нет, Нина,
важная шишка в совете дружины,
страсти предмет роковой.
Школьные годы летели со свистом.
Был шахматистом, а стал онанистом,
тут и прыщи по лицу.
Дама червей, обнаженная маха,
помесь стыда, вожделения, страха —
много ли надо юнцу.
Так бы и шло. Но не знамо откуда
что-то дохнуло предчувствием чуда,
в строчки сложились слова.
Был комсомольцем, а стал рифмоплетом,
строчку за строчкой, как из пулемета,
сам понимая едва.
Все понеслось кувырком и вприпрыжку:
дружба, филфак, рукописные книжки,
Вагинов, Хармс, Мандельштам.
Юность прошла между Щербой и Проппом.
В очередь — Брежнев, Черненко, Андропов,
как анекдот не для дам.
Память слабее, чем к финишу ближе.
Терпит бумага, губерния пишет
прямо в графу «Итого».
Кто там учил ничего не бояться?
Был распиздяем и жил тунеядцем,
мне ли пенять на него.
Мальчик, корпевший над чистой страницей,
мог ты представить, что так все случится,
ровно до наоборот?
Стать переводчиком и мизантропом
в мире, в котором не будет Европы,
может и мира вот-вот.
Птица проклятая, мерзкая куздра!
Мир постепенно съезжает ли с глузда,
следом за миром не я ль?
Кто-нибудь скажет, что будет в финале?
В этом финале не будет морали,
да и при чем тут мораль.
Сергей Самойленко
глокая куздра, железная птица?
Крылья как два топора.
Смотрит в упор на манер василиска
призрак совриска из Новосибирска,
напоминая: «Пора!»
Кашель к утру разрывает мне бронхи,
Память давно превратилась в обломки,
сколько ни ройся — облом.
Был вундеркиндом, а стал октябрёнком.
Летом в деревне доили буренку,
пахло коровьим говном.
Первая школа была деревянной,
ставила двойки в дневник Мариванна,
так объясняя отцу:
«Мальчик ваш очень способный, но бука,
может за день не промолвить ни звука».
Всыпать ремня стервецу!
Был интровертом, а стал пионером.
Звали Французом, Гроссмейстером, Серым,
как-то еще, позабыл.
«Мальчик, конечно, блестящий, но лодырь!»
Слеты, линейки, костры, турпоходы —
как же я вас не любил.
С металлоломом и с макулатурой —
фартуки, банты — набитые дуры.
Я не влюблен ни в кого!
Правда, была одна Зина, нет, Нина,
важная шишка в совете дружины,
страсти предмет роковой.
Школьные годы летели со свистом.
Был шахматистом, а стал онанистом,
тут и прыщи по лицу.
Дама червей, обнаженная маха,
помесь стыда, вожделения, страха —
много ли надо юнцу.
Так бы и шло. Но не знамо откуда
что-то дохнуло предчувствием чуда,
в строчки сложились слова.
Был комсомольцем, а стал рифмоплетом,
строчку за строчкой, как из пулемета,
сам понимая едва.
Все понеслось кувырком и вприпрыжку:
дружба, филфак, рукописные книжки,
Вагинов, Хармс, Мандельштам.
Юность прошла между Щербой и Проппом.
В очередь — Брежнев, Черненко, Андропов,
как анекдот не для дам.
Память слабее, чем к финишу ближе.
Терпит бумага, губерния пишет
прямо в графу «Итого».
Кто там учил ничего не бояться?
Был распиздяем и жил тунеядцем,
мне ли пенять на него.
Мальчик, корпевший над чистой страницей,
мог ты представить, что так все случится,
ровно до наоборот?
Стать переводчиком и мизантропом
в мире, в котором не будет Европы,
может и мира вот-вот.
Птица проклятая, мерзкая куздра!
Мир постепенно съезжает ли с глузда,
следом за миром не я ль?
Кто-нибудь скажет, что будет в финале?
В этом финале не будет морали,
да и при чем тут мораль.
Сергей Самойленко
Узнал из интернетов про «Гернику II» и «Гернику III» Александра Савко и подумал, что «Герника» Пабло Пикассо, о которой я тоже узнал из интернетов восемь лет назад, — наверное, единственная «известная картина знаменитого художника», которую я бы хотел увидеть хоть раз своими глазами.
Захотел прочитать этот сборник Стивена Кинга после отличного фильма «Жизнь Чака» с Томом Хиддлстоном: если бы посмотрел уже после знакомства с не менее отличным рассказом, посчитал бы идеальной экранизацией. (Начать лучше с фильма, ничего не зная о сюжете, чтобы впечатление было сильнее.) Остальные три текста в сборнике также связаны с кино. В экранизации «Телефона мистера Харригана» хорош дуэт Джейдена Мартелла и Дональда Сазерленда, больше ничего хорошего о ней не вспомню. «Крысу» когда-то хотел экранизировать Адам Сэндлер, но не факт, что в фильме, чьи съемки сейчас анонсируют, сыграет он, в анонсах его нет. А в заглавной для сборника повести «Будет кровь» действует Холли Гибни, известная по сериалам «Чужак» (к которому слишком много отсылок, всем, кто не смотрел, будет неуютно: сужу по себе) и «Мистер Мерседес». У меня немного опыта чтения Кинга («Дети кукурузы», помню, прочел в детстве утром и боялся в школу идти — в соседнее здание), с кино по Кингу получше, но и пары книг хватит, чтобы понять: он мощь.