Мамочки над ляльками в стойбищах уже говорят по-русски, потому что очень маленькими детей забирают в интернаты. Нам повезло, мы дома общались на хантыйском и сказки слушали на своем языке. От дедушек и бабушек дети сейчас отрезаны интернатами и школами. В газетах у нас уже тоже ломаный язык. Я не ругаю никого, конечно, но язык мы сохранить не смогли.

https://makersofsiberia.com/fenomenyi/eshak-nay-tales.html

Эта романтическая возгонка тоже работает на нужды государства: человеку не дают успокоиться на заслуженном малометражном диване; его все время куда-то тащат — в поход, полет, в дальнюю командировку, на комсомольскую стройку. Но эта суровая романтика у Пахмутовой оправдана уже не «строительством светлого будущего», а возможностью какого-то внутреннего преображения.

https://www.kommersant.ru/doc/6225827

Глеб Панфилов без Инны Чуриковой пожил еще чуть больше полугода, и первое, что я подумал, прочитав про смерть Добронравова, — сколько же еще проживет 93-летняя Пахмутова. Они были вместе с 1956 года.

Мне было сейчас лет, когда я узнал, что нравившиеся мне песни «Этим утром» и «Вестерн» (дуэт с Жанной Фриске) певице Терёшиной написал будущий «иностранный агент» Иван Алексеев, известный как Noize MC.

В маленьком британском городке появился серийный убийца. У трех жертв, найденных с дыркой во лбу и масонским медальоном на теле, кажется, нет ничего общего. Но их застрелили из одного пистолета, и надписи на медальонах — «Вера», «Надежда» и «Милосердие» — тоже указывают на то, что смерти связаны. Понять, что объединяло владельца арт-галереи, таксиста и олимпийскую чемпионку, чтобы помочь полиции в расследовании, берется 77-летняя Джудит Поттс, как раз сочиняющая головоломки для местных газет. Издательство МИФ позиционирует «Смерть на Темзе» как детектив для фанатов «Клуба убийств по четвергам», у книжек даже оформление похоже, но напарницы Джудит в романе Роберта Торогуда — собачница Сьюзи и жена священника Бекс — все же моложе главной героини, хотя и тоже не от мира сего. Нет, это книга не про стариков, но про женщин (инспектор полиции тоже мечтает «поработать» любимой женой, мамой и дочкой, но поиск убийцы отнимает слишком много времени), которые в который раз оказываются умнее, находчивее и храбрее мужчин.

Бекс кликнула на желтую иконку, и мгновение спустя на экране появились меню программы и окно живой трансляции: по черно-белому изображению церковной залы то и дело пробегали помехи. Затем женщина выбрала в меню видеофайл с нужной датой и включила воспроизведение записи. Она тянула ползунок в сторону до тех пор, пока в углу экрана не появились заветные цифры — 19.00.

Джудит наблюдала за тем, как певчие занимали свои места на хорах: мальчики впереди, а взрослые — около двадцати человек — за ними. Элиот Говард встал в последнем ряду.

— Какой ужас! — воскликнула Бекс.

— В чем дело? — Джудит разволновалась, полагая, что вот-вот получит неоспоримое доказательство причастности Элиота к убийству.

— Неужели я такая толстая? — Бекс ткнула пальцем в ту часть экрана, где с кем-то болтала ее точная копия.

— Вы совсем не толстая.

— Присмотритесь получше!

— Поверьте, вам не о чем беспокоиться, — заверила ее Джудит.

— Я так и знала. Пора исключать из рациона молочные продукты.

Джудит хотела бы проявить сочувствие. Но она просто не понимала, почему некоторые люди не могли быть довольны тем, что имели. Спорить с Бекс женщине не хотелось, поэтому все свое внимание она решила сосредоточить на записи.

— Это ведь Элиот?

Бекс вновь повернулась к экрану.

— Да, это он. Давайте-ка я немного промотаю вперед.

В нижнем углу экрана замелькали цифры, когда Бекс зажала пальцем клавишу со стрелкой вправо. В 20:00 мальчики на записи засобирались домой, несколько человек пропали из кадра, остальные разбрелись по зале.
Только Элиот остался стоять на прежнем месте.

В 20:07 певчие вернулись на хоры, и репетиция продолжилась. За время перерыва Элиот так и не шелохнулся. Ни разу. Он не доставал мобильный, чтобы проверить входящие сообщения или позвонить кому-то, просто стоял.

— Он никуда не отлучался, — констатировала Джудит с нескрываемым разочарованием.

Бекс снова прокрутила запись вперед, и женщины убедились, что Элиот Говард оставался на своем месте до конца репетиции.

Бекс отодвинула от себя клавиатуру. Воспроизведение записи продолжалось в обычном режиме.

— Ну вот, мы все выяснили, — сказала Бекс. — Элиот был в церкви с семи до девяти вечера. Хвала Всевышнему, значит, он не убийца.

— Похоже на то.

Джудит чувствовала себя обманутой. Она наблюдала за тем, как на экране Элиот непринужденно болтал с тремя другими мужчинами, направляясь к выходу, и была готова признать, что он совсем не был похож на убийцу.

— Секунду, — встрепенулась Джудит, склоняясь к монитору. — Что это было?

Элиот как раз вышел из кадра вместе со своими собеседниками.

— Вы о чем?

— Отмотайте немного назад, еще раз просмотрим, как уходит Элиот.

Бекс пару раз щелкнула клавишей, и Элиот снова появился на экране. Перед тем как выйти из кадра, он посмотрел прямо в камеру и хлопнул одного из товарищей по спине.

— Вы видели? Он ведь смотрел...

Бекс запнулась.

— Точно. Получается, он знал о существовании камеры.

— У него был не один год на то, чтобы заметить ее. Может, это совпадение?

— Не думаю. Вы тоже обратили внимание, правда? На выражение его лица.

Бекс закусила губу.

— Такое впечатление, словно он знал, что кто-то будет проверять его алиби и изучать запись. В какой-то момент он не удержался и посмотрел в объектив камеры.

— Как бы вы описали его взгляд?

— Взгляд триумфатора, вот как. Элиот был невероятно доволен собой.

Женщины переглянулись. Обе понимали, что Джудит попала в самую точку.

По дороге автобус обгоняли машины с номерами на БУД, то есть Бурятское управление дорог, но для меня эти три буквы звучали как начальный слог имени Будды.

https://www.kommersant.ru/doc/6250722

Не фанат Юзефовича, специально с его книгой искать встречи не стану, но уж ежели встречусь — наверняка останусь чертовски доволен.

Посмотрев офигенные «32 звука» в финальный день Beat Weekend 2023, я больше всего впечатлился тем, как режиссер Сэм Грин в своем фильме использует старые записи со своего автоответчика, голоса тех, кто умер, кого можно услышать теперь только так. Один из героев Грина в детстве наговорил обращение ко взрослому себе, сам забыл про пленку и, найдя ее, охренел от привета из прошлого. А я вдруг понял, что у меня никаких аудиоартефактов не сохранилось из детства и юности. Фотосвидетельств многого не осталось, уже грустил на этот счет, но видео с аудио тоже нет. Диктофонные записи с интервью не удалял, но чего-личного — крупицы, и то не факт, что вспомню и разыщу.

Фиксируйте всё, чтобы не сожалеть, что не оставите после себя ничего, я вот к чему.

После октябрьских событий Ольге Трусевич было даже тяжелее, чем в те дни, когда она ползала под пулями. Поделиться тем, что она увидела и пережила, Трусевич было не с кем. Друзья и подруги, говорит она, особо ей не верили — как те таксисты около «Останкино»: «Считали, что все-таки там не было столько погибших, постреляли немножко и разбежались. Уже тогда было видно, что люди больше верят телевизору. Странный синдром: что им говорят по телевизору, в то они и верят, а тому, что им говорят непосредственно те, кто там был, тем они не верят».

https://holod.media/2023/09/22/sobytia-sentiabria-oktiabria-1993-goda/

Я спрашиваю, что он имеет в виду — расстрел Дома Советов танками? «О нет, там мы не боялись ничего. Мы боялись того, что будет, когда мы проиграем. Выстрел в затылок депутату был совершенно реальным сценарием».

— А вы сразу понимали, что вы проиграете?

Бабурин опять улыбается и ничего не отвечает.

https://www.bbc.com/russian/articles/crg10jzkzkpo

Призывники, приведенные к Дому Советов, даже не знают, на чьей стороне они воюют: «Сказали стрелять туда, и всё».

Один из танкистов на мосту спрашивает своего командира: «А мы за Ельцина или за Белый дом?»

https://t.iss.one/pominutno/1955

Исследований про русский рок, и про его музыкальную, и тем более про его текстовую составляющую, существует немало, а поп-музыка этим похвастаться пока не может, так что «Песни ни о чем?» Дарьи Журковой бесконечно важны уже поэтому. Статья о «Старых песнях о главном», которой я восхищался весной, стала одной из глав книги, как и журковский текст про клипы из «Новой критики». Другое дело, что, собранные под одной шапкой в большом количестве, эти тексты вызывают скорее противоречивые ощущения. До многого хочется докопаться. Главы про «Голубой огонёк» и «Кабачок “13 стульев”» интересные, и понятно, что речь о генезисе попсы, но не многовато ли про 1960-1970-е в книге о поп-музыке 1980-1990-х? Или мелкие, но коробящие меня косяки: ну не был «Восток» «группой, в лучшем случае исполняющей написанные кем-то песни». Да и допустима ли в исследовании оценочность, даже если исследуешь попсу?! С другой стороны, не так много книг на эту тему, чтобы мы спорили, по «правилам» ли они написаны. Как будто мы знаем эти правила.

Первое, что притягивает внимание современного зрителя «Музыкального ринга», — это дискуссия вокруг исполняемой музыки. Дискуссия зачастую жаркая, острая, неоднозначная порой, очень вдумчивая и всегда заинтересованная. Для сегодняшнего восприятия соотношение музыки и разговоров о ней в пропорции 50/50 кажется «тяжеловесным», так как музыка — это прежде всего шоу, а разговоры — это уже ток-шоу. Форматное мышление современного ТВ старается строго выдерживать «чистоту» жанра.

Тогда же, в середине 1980‐х, необходимость дискуссии в рамках «Музыкального ринга» определялась двумя факторами. Первым из них была сама эпоха с ее фетишизацией гласности — слишком долго советское общество находилось в состоянии «молчаливого большинства». Впервые возникает ситуация, когда, по словам Юрия Богомолова, «безъязыкая страна дорвалась до телевизора и могла что-то говорить своим голосом». От трансляции сконструированной и спущенной сверху «реальности» телевидение переходит к диалогу, который стремится обнаружить подлинную сущность времени. Благодаря новым техническим возможностям и смене политического курса на телевидении расцветает культ обратной связи. И если прежде обратная связь была зачастую медленной и формальной (зачитывание постфактум писем телезрителей), то теперь она становится мгновенной и живой (звонки в студию, интерактивное голосование, анкетирование).

Вторым фактором, обусловившим дискуссионный характер «Музыкального ринга», стала сама музыка. Легендарность этой программы сегодня и ее новаторство тогда заключалось в том, что к трансляции на Центральном телевидении были допущены музыканты из «подполья», чья музыка никак не соответствовала стандартам официальной советской эстрады. Провокационные тексты песен, странная, часто дисгармоничная музыка, эпатажная манера поведения, умопомрачительные костюмы — все это требовало пояснения. По большому счету, «Музыкальный ринг» оказался переходной формой, заключавшей в себе черты сразу двух эпох. От завершающейся советской он унаследовал просветительский пафос — отчасти поэтому и было столь востребовано подробное обсуждение услышанной музыки. А грядущие новые времена «Музыкальный ринг» предвосхитил шоу с его ориентацией на чистое развлечение и удивление публики.

Двойственность мироощущения проявлялась и в поведении публики. С одной стороны, ринговская аудитория была несопоставимо свободнее в высказывании мнения и демонстрации эмоций, нежели зрительный зал, панорамировавшийся в эстрадных телепередачах прежнего периода («Голубой огонек», «Песня года»). Камера на «Музыкальном ринге» постоянно выхватывает группы людей, раскачивающихся в такт музыке, вплоть до случаев выскакивания зрителей на сцену и совместного танца со звездой. Публика легко «засвистывает» и заглушает неодобрительным ревом нелицеприятные, на ее взгляд, суждения и вопросы. Зрителей в студии порой оказывается не так просто утихомирить — не действует даже пронзительный визг синтезатора ведущей и ее призывающие к порядку реплики. Публика становится стихийной, раскрепощенной и, главное, осознающей силу своей реакции.

С другой стороны, зрители в студии не отдаются исключительно эмоциям. Жанр программы подразумевал вопросы, причем особые, ринговские — не формально-информационного, а дискуссионного характера. И только что балдевшие под музыку люди вдруг превращаются в проницательных критиков, поднимающих нетривиальные темы. Моментальное переключение из стихии необремененного наслаждения в формат острой дискуссии, на мой взгляд, составляет суть программы и передает дух времени. Создается ощущение, что люди стеснялись отдаться ничем не отягощенному развлечению. На каком-то концептуальном уровне подразумевалось, что развлечение должно быть уравновешено некой продуктивной, мыслительной деятельностью. Просветительский характер эпохи прослеживался в темах раундов (например, «Современный музыкальный стиль и высокая культура музицирования», «Песни, которые несут некоторый заряд духовности»), а также в том, что в студию приглашались именитые представители интеллигенции, задававшие вопросы и высказывавшие свое мнение по поводу происходящего.

В протестном сезоне 2011–2012 годов «Заседание Федерального собрания» вошло в состав передвижной выставки «Родина»: Гельман терял политическое влияние, скандалы вокруг «Родины» уже не выглядели удачным пиаром, факт участия в выставке свидетельствовал об очередном поражении — остроумный проект Калинина и Богдалова не предназначался для того, чтобы служить художественным фоном политической оппозиции.

https://www.kommersant.ru/doc/6238863

На этом фото из мая 2012-го я на фоне «Заседания Федерального собрания» на той самой выставке «Родина» в Новосибирске. Много шума тогда было, и казалось, что это дно дна. А вполне травоядные времена еще были, как оказалось.

Сборник статей «Дизайн детства» в замечательной серии «Культура повседневности» рассказывает о том, как развивался мир игрушек и отношение к ним потребителей и производителей. Главное, о чем важно помнить, изучая эту сферу — все детские игрушки создаются взрослыми, это знаки того, каким видят (в лучшем случае — помнят) детство взрослые. Более того, до XVIII века никто не делал их специально для детей, а потом все поняли, какой это рынок. «К 1900 году дети в западном мире заняли положение бесполезных, но бесценных в эмоциональном смысле членов семьи, и вокруг них сформировался целый потребительский мир». Сборник переводной, все исследователи зарубежные (есть текст о народной игрушке в первые годы советской власти), но темы всем понятны — от «нюрнбергских кухонь» до кукольных домиков, от LEGO и «Баухауса» до игрушек детей колонистов в Африке и Новой Зеландии. «Накануне Первой мировой войны на долю Германии приходилось 125 из 230 миллионов марок, в которые оценивался весь рынок игрушек». Очень интересная книжка.