Лучшее, что я видела созданным с помощью искусственного интеллекта

https://www.youtube.com/watch?v=Cbx1oWZvvdg

Под конец года меня пригласили на концерт «Легенды рока» от белорусского симфонического оркестра Nikamuza. Шла без ожиданий — и это было правильным решением.

Симфонический формат оказался неожиданно уместным: рок здесь не пытались «переписать» под оркестр, его просто переосмыслили — с точными аранжировками и мощными басами.

Отдельное удовольствие — костюмы и свет 🔥 Тот редкий случай, когда визуал действительно усиливает звук!

И, пожалуй, главное: в этот вечер я ни о чём не думала. Не анализировала, не сравнивала, не ловила себя на мысли «а как было раньше» — просто сидела и слушала. Редкое и потому особенно ценное состояние под конец года, именно такое, какое нужно в декабре 😌

00:00 Bon Jovi — Livin’ on a prayer
00:59 Queen — Bohemian Rhapsody
01:59 Black Sabbath — Paranoid
02:57 Falling In Reverse — God Is A Weapon
03:56 Depeche Mode — Enjoy The Silence
04:55 The Cranberries — Zombie
05:55 Green Day — Boulevard of Broken Dreams
06:53 Tina Turner — The Best
07:52 Europe — The Final Countdown

Сегодня Рождество отмечают те, для кого этот день — 25 декабря. Я православная, и у нас впереди ещё своя рождественская тишина, но смысл этого праздника не в календаре.
Он в свете, который зажигается внутри.
В примирении — с близкими, с миром, с собой.
В умении быть мягче, внимательнее, добрее.
Рождество — это не про «когда», а про «зачем».
Про дом, где тебя ждут.
Про тепло, которым делятся.
Про надежду, которая приходит тихо и остаётся надолго.

С Рождеством всех, кто сегодня его празднует!
Мира вам, здоровья, тепла.
И пусть у каждого будет свой маленький рождественский свет ✨

Ещё один год аккуратно закрывает за собой дверь. Он был разноголосый, местами стремительный, местами созерцательный — и, если говорить честно, я им довольна. Это был год внутренней работы, любопытства, дисциплины и тихих, но важных побед. Попробую зафиксировать их — не из тщеславия, а из благодарности прожитому времени.

О чтении
Я читала больше, чем в прошлом году, и — что для меня важнее — читала сложнее. Смелее заходила в новые жанры, открывала незнакомых авторов, иногда спорила с текстами, иногда позволяла им менять меня. Декабрь, правда, вышел ленивым: я лишь закрыла несколько давних «хвостов», но так и не закончила научно-фантастический марафон — слишком много других книг требовали моего внимания 🙂 Впрочем, я уже вписалась в новый марафон, а значит, в следующем году на канале будет ещё больше рецензий: и по фантастике, и по книгам, которые терпеливо ждут своего часа.

О письме
Главное достижение года — моя собственная художественная книга. Третья. Написанная за полторы недели чистого, дерзкого энтузиазма! Сейчас я вижу в ней недосказанности, оставленные «за кадром» важные детали, слышу излишнюю канцелярскую сухость там, где хотелось бы ритма и дыхания… Но переписывать ничего не планирую — книга очень личная, и потому я всё равно ею горжусь. Возможно, даже особенно из-за её несовершенства.

О стихах
В этом году я снова начала писать стихи — сразу три. Среди них есть почти поэма и один текст на белорусском языке. Близкие уже осторожно намекают на сборник) Пока я улыбаюсь и отвечаю, что рано, но кто знает — будущее любит сюрпризы 😋

О языках
Я вернулась к французскому — и на этот раз он идёт легче и быстрее. Цель — уверенный B1, и я намерена до неё дойти. Английский и немецкий я не бросаю: каждый день, без перерывов, DuoLingo, чтение в оригинале. В этом году — несколько «Новелл» Стефана Цвейга на немецком и попытка прочитать всего Гарри Поттера на английском. Медленно, но честно.

О проверке себя
Я снова писала Тотальный диктант и Tolles Diktat по немецкому на уровне C1 — и получила два диплома отличника по русскому и диплом за 1 место по немецкому. Последнее — особая радость: такого результата по немецкому у меня раньше не было.

О бумажных книгах
Я открыла для себя Ozon и Wildberries — и начала собирать собственную библиотеку. Если раньше почти всё было в планшете, то в этом году у меня появилось 27 новых бумажных художественных книг!
К слову, я приучила себя и к аудиокнигам — в этом смысле для меня настоящей находкой стало приложение «Яндекс.Книги». Если не успеваешь дочитать и нужно куда-то идти, книгу легко дослушать на ходу; особенно люблю включать её, когда возвращаюсь с работы пешком, проходя через два парка. Удобно и то, что аудио синхронизируется с текстом. Раньше я совсем не воспринимала книги на слух, но постепенно привыкла — и теперь понимаю, насколько это практичный формат. Считаю это ещё одним своим маленьким, но важным открытием.

О впечатлениях
За год — несколько выставок и концертов: от ретро-аппаратуры и ИИ до симфонического панка и рок-легенд. Я неожиданно часто ходила в кино — раз десять, что для меня совсем не характерно, поскольку фильмам я обычно предпочитаю книги и в целом смотрю кино довольно редко. И всё же в этом году я неожиданно открыла для себя серию очень добрых и трогательных фильмов «Ёлки». Раньше они казались мне чем-то несерьёзным, но в итоге растрогали по-настоящему: в начале года я посмотрела «Ёлки 11», в конце — «Ёлки 12», и оба раза не смогла сдержать слёз. Да, я на самом деле очень чувствительная, и подобные истории легко меня задевают — как бы я ни сопротивлялась этому. Если вы ещё не видели эти фильмы, искренне советую посмотреть их в кинотеатре.

О дорогах
В этом году было 13 городов в разных странах: от родной Беларуси и России до Италии, Франции, Германии. Крепости, старые города, вина, архитектура, тишина и разговоры... Дальше — больше 😉

О людях
На моём канале более чем вдвое выросло число подписчиков, а с некоторыми из вас мы стали по-настоящему близки. Спасибо, что читаете, думаете вместе со мной и остаётесь рядом. Это бесценно 🫶🏻

Тем, у кого запуталось и сломалось — желаю всё распутать и починить; тому, кто бродит в темноте — желаю услышать добрый смех и увидеть заметить свет, который не ослепляет, а ведёт; торопыгам желаю замедлиться; сомневающимся — обрести веру.

Будьте у воды, смотрите на огонь, смотрите на солнце, будьте честными, хрупкими, смелыми, будьте хорошим другом, будьте добрым человеком, смейтесь и плачьте, любите, целуйте, смотрите в глаза, запоминайте улыбки, дышите полной грудью, умирайте только от любви и возрождайтесь из-за неё, предвкушайте, планируйте, достигайте, и всегда держите в уме: сердце должно замирать от красоты, а не от боли.

С новым эросом, танатосом и годом 🥳

Сегодня — особенный, светлый день. Рождество.
Желаю научиться видеть чудо в простом и хранить главное — не напоказ, а в сердце.
Пусть в этот день придёт ясное чувство: вы не одни.
Пусть вера будет не привычкой, а выбором — ежедневным, честным, живым. Пусть Рождество принесёт не суету, а покой, благодарность и надежду.
И пусть рождающийся Свет дойдёт даже туда, где долго было холодно. С Рождеством Христовым!

Великий и могучий

Иногда по утрам, собираясь на работу, я слушаю подкасты лингвистов о русском языке. И каждый раз ловлю себя на том, что язык — вещь куда более живая, противоречивая и упрямая, чем нам хочется думать. Поделюсь тем, что особенно зацепило.

1. Про заимствования
Языки ведут себя по-разному. Есть языки закрытые — ревниво охраняющие свой словарный состав и «чистоту», как, например, исландский, но у них иные условия: остров, небольшое сообщество, отсутствие функции языка международного общения.
Русский — язык мировой. А мировой язык не может позволить себе быть закрытым.

Задача языка — обеспечить коммуникацию. И если для удобства произнесения или понимания нужно чем-то пожертвовать, язык пожертвует. У него нет миссии любой ценой сохранить конкретный набор форм, ударений или значений. Да, во все эпохи ругали молодёжь и изменения в речи — но это не означает, что язык «деградирует». Где-то он упрощается, а где-то, наоборот, усложняется.

Сегодняшние споры об англицизмах в русском языке почти в точности повторяют ситуацию с французскими заимствованиями XIX века — достаточно открыть «Войну и мир». Эти дискуссии вечны: они возникают в любой эпохе и в любом языке. Сам английский наполовину состоит из старофранцузских корней, а через французский в него пришли латинские и греческие слова. Слова постоянно мигрируют между языками.
Культура речи — это не отказ от заимствований как таковых, а умение выбирать слова в зависимости от контекста, среды и ситуации.

При этом для многих само открытие, что язык живёт и меняется, становится неожиданностью. Самые, казалось бы, безобидные русские слова в своё время вызывали бурное сопротивление.
В XVIII веке Александр Сумароков возмущался: «Зачем нам это непонятное слово фрукты (от немецкого Früchte), когда можно сказать плоды?»
А в XIX веке Владимир Даль писал: «Зачем нам это непонятное слово атмосфера (греч. ἀτμός — пар и σφαῖρα — шар), когда можно сказать по-русски колоземица?»
Сегодня слово атмосфера защищают как «нормальное русское», а слово вайб — осуждают. Но не исключено, что через сто лет появится новое заимствование, и уже наши потомки будут возмущаться: зачем нам это чужое слово, если есть прекрасное, исконное — вайб.

2. Про русский мат
Лингвисты всерьёз бьют тревогу: русский мат исчезает 😁 Вернее, исчезает не он сам, а его смысловая и эмоциональная нагрузка.
Эти слова предназначены для экстремальных состояний — для выплеска сильной физической или душевной боли, когда других слов уже не хватает. В этой функции они и должны оставаться.
Когда же мат становится просто связкой слов в предложении, мы обесцениваем этот инструмент, и тогда возникает закономерный вопрос: чем выражать настоящую боль? Мы теряем это «оружие». Исчезает не мат, а его заряд.
Как его спасти? Парадоксально просто — реже употреблять.

По своей природе русский мат — исконно славянский, без заимствований. Набор этих корней практически одинаков во всех славянских языках. Более того, раньше эти слова были вполне литературными.
Так, слово б** происходит от глагола заблуждаться, блудить, и означает женщину, сбившуюся с истинного пути, выбравшую не ту дорогу.
А слово х** родственно слову хвоя — то есть нечто острое, колкое.

Под запрет эти слова попали не из-за своей «непристойности», а потому, что были частью древнего языческого культа, связанного с плодородием. С приходом христианства всё, связанное с этим культом, оказалось вытеснено и табуировано.

3. Агнонимы — слова, которые мы перестали узнавать
Поразительно, но современные люди нередко не распознают вполне обычные слова. На Тотальном диктанте спортинвентарь превращается в «скорбь и янтарь», а корабельный дуб — в «карамельный».
Теряются значения слов витязь, чета, наказать (в значении «дать наказ»), ушат, лохань. Реалии, стоявшие за ними, ушли — и вместе с ними распалась логическая цепочка.

Трудности вызывают и собственные имена — например, лошадь Пржевальского. Чтобы читать Пушкина, современному поколению уже нужен словарь, при том что именно Пушкин считается основоположником современного русского языка: он соединил высокую книжную речь и живую народную разговорную — и на стыке этих двух стихий родился язык, на котором мы говорим сегодня.

4. О знаках пунктуации
Для подростков тире сегодня — «ред флаг». Существует убеждение, что нормальный человек так писать не станет, а если видишь тире — значит, текст написала нейросеть) Доходит до того, что тире сознательно не ставят, чтобы подчеркнуть: «я писал сам».
Старшее поколение, напротив, любит длинные тире и кавычки-ёлочки — потому что это грамотно и эстетично.

А вот точка в конце сообщения в мессенджере людьми любого возраста воспринимается как акт агрессии и сигнал завершения общения.
Это связано с тем, что мы и так видим границы высказывания — в виде прямоугольника сообщения. Точка теряет свою прежнюю функцию и приобретает новую смысловую нагрузку. По негласным правилам цифровой этики в конце сообщения либо не ставят ничего, либо добавляют скобку или смайлик.

5. Про сленг
Некоторые сленговые слова задерживаются в языке на столетия. Например, клёвый и классный живут с 1850-х годов!
Клёвый пришёл из жаргона карманников и означал место, где можно поживиться, где есть «клёв».
Классный возник с развитием железных дорог: «классный вагон» — вагон определённого класса с хорошим обслуживанием. Позже слово вышло далеко за пределы железнодорожной терминологии.

6. Про негласные нормы
Считается неправильным говорить «кушать» — корректнее «есть». Кушать воспринимается как излишне приторное, жеманное и допустимо разве что по отношению к детям.

Интересно, что похожая история была у слова переживать в значении «волноваться». В 1960–70-е годы это считалось признаком мещанской, пошлой речи. Об этом писал Корней Чуковский в книге «Живой как жизнь»:
«…Молодёжью стал по-новому ощущаться глагол переживать. Мы говорили: „я переживаю горе“ или „я переживаю радость“, а теперь говорят: „я так переживаю“ (без дополнения), и это слово означает теперь: „я волнуюсь“, а ещё чаще: „я страдаю“, „я мучаюсь“. Такой формы не знали ни Толстой, ни Тургенев, ни Чехов. Для них „переживать“ всегда было переходным глаголом».
Сейчас это выражение стало совершенно нормальным и нейтральным.

Отдельно — про слово последний. Суеверие людей рискованных профессий понятно: чтобы последний полёт не стал последним буквально. Но в обычной речи говорить «крайний раз», «крайний день», «крайний в очереди» — попросту неправильно.
Тем более что у слова крайний есть и негативное значение: «сделать крайним» — значит, переложить вину. Наличие у слова нескольких значений не повод использовать это слово где попало.

7. Про феминитивы
Споры о феминитивах ведутся не первый век — ещё с XIX столетия. Названия профессий вроде директор, актёр — это не указание на род, а нейтральное наименование должности.
Многие феминитивы не приживаются, потому что образованы с нарушением языковых моделей и звучат либо неуважительно, либо комично. У директора есть форма директриса, у актёра — актриса, а вот «директорка» или «актёрка» вызывают закономерное отторжение. Там, где невозможно создать уважительную форму, феминитив просто не появляется.

Любопытно, что в 1960-е годы похожие споры шли вокруг суффикса -есс: поэтесса, стюардесса. С развитием гражданской авиации это слово сначала не принимали — девушки предпочитали называться бортпроводниками. Но профессия стала массовой, слово закрепилось, и суффикс оказался продуктивным.

Русский язык не ломается и не застывает. Он живёт, сопротивляется, приспосабливается и — что особенно важно — помнит.

«Опрокинутый мир» Кристофера Приста

Был этот мир глубокой тьмой окутан.
Да будет свет! — И вот явился Ньютон.

(Эпиграмма XVIII века, Александр Поуп)

Но сатана недолго ждал реванша —
Пришёл Эйнштейн, и стало всё как раньше.

(Эпиграмма XX века, Джон Сквайр)

Эту книгу я прочитала в рамках нового научно-фантастического марафона, опубликованного в календаре на январь 2026 года. И почти сразу стало ясно: «Опрокинутый мир» Кристофера Приста — не просто роман, а тщательно сконструированный интеллектуальный эксперимент, который сначала дезориентирует, а потом заставляет пересобрать привычное представление о реальности.

На уровне сюжета всё выглядит почти просто — по крайней мере, в начале. Главный герой, Гельвард Манн, живёт в Городе с парадоксальным названием Земля. Этот Город не стоит на месте: он постоянно перемещается по планете по рельсовым путям, подчиняясь строгому расчёту. Его задача — всё время находиться в так называемом оптимуме, который сдвигается каждую декаду на 1 милю, потому и время здесь измеряется милями. Если Город отстанет или, наоборот, уйдёт слишком далеко вперёд, окружающий мир станет смертельно опасным.
Причина в том, что пространство за пределами Города ведёт себя крайне странно. Мир, который его окружает, описывается по «инверсному» гиперболическому закону — по мере удаления от него линейные размеры объектов начинают искажаться: человек может вытягиваться или сжиматься, расстояния перестают соответствовать зрительному восприятию, а время течёт с разной скоростью. Чтобы выжить, Город обязан двигаться.

Жизнь внутри Города строго организована. Общество поделено на гильдии, каждая из которых отвечает за конкретную функцию: разведку будущего, прокладку путей, строительство мостов, охрану, торговлю. Власть сосредоточена в руках Совета навигаторов. Большинство жителей не знает ни истинных причин движения, ни реального устройства мира — им запрещено покидать городские стены, а объяснения даются в виде догм и инструкций.
Все жители Города уверены, что их забросило в некий «параллельный» мир, чья геометрия в корне отличается от земной, потому как геометрия Земли сферична, а не гиперболична.

Гельвард — разведчик будущего. Его работа заключается в том, чтобы отправляться в зоны «прошлого» и «будущего» относительно Города и собирать информацию. Эти путешествия опасны: возвращаясь, разведчики обнаруживают, что постарели сильнее, чем их сверстники, оставшиеся в Городе. Время для них течёт иначе. Постепенно Гельвард начинает замечать, что в окружающем мире слишком много несостыковок — и что официальные объяснения не выдерживают даже поверхностной проверки.
Здесь роман начинает раскрываться по-настоящему.

Почему этот мир такой — и почему это не произвольная фантазия
«Опрокинутый мир» напомнил мне книги Филипа Дика: та же постоянная неуверенность в реальности, та же зыбкость привычных координат, то же ощущение, что мир «поехал»… Но есть принципиальная разница: если у Дика реальность часто трескается как сон или галлюцинация, то у Приста она работает по строгим законам.

Мир романа не хаотичен. Он построен на идее, заимствованной из современной физики: пространство и время — не неподвижная сцена, а изменяемая среда. Они могут искривляться, растягиваться, сжиматься, и эти изменения напрямую влияют на материю и человека.
Проще говоря: в мире Приста не только тела движутся в пространстве — само пространство движется вместе с ними и деформируется. Именно поэтому расстояния «ведут себя неправильно», а время для разных людей течёт с разной скоростью. Это художественная интерпретация принципов теории относительности Эйнштейна, но поданная не через формулы, а через опыт героя.

Город, который непрерывно движется, можно представить как систему отсчёта, запертую внутри собственного ускорения. Пока ты находишься внутри неё, всё кажется нормальным, но стоит выйти наружу — и законы, которые ты считал универсальными, перестают работать. Именно поэтому жители Города искренне верят, что окружающий мир враждебен, неправилен и опасен, а они сами — единственный остров порядка.
Важно, что Прист не превращает это в сухую научную демонстрацию. Он показывает, как физическая модель влияет на социальную. Если пространство и время искажены, искажается и мышление. Если движение объявлено единственным способом выживания, любое сомнение становится преступлением.

Одна из самых сильных тем романа — тема знания и власти. Лишь гильдиеры и навигаторы обладают доступом к «полной картине», да и то — в сильно усечённом виде. Остальным достаточно знать, что так надо. Эта система держится не на насилии, а на привычке и страхе перед неизвестным.

Поначалу герой принимает устройство своего мира как должное: странности кажутся ему не поводом для сомнений, а частью профессии и порядка, в котором он вырос, но постепенно эти странности перестают быть фоном и начинают требовать ответа. Жители окружающих территорий оказываются вовсе не теми «дикарями», какими их принято считать, а сам Город — на грани раскола: одни готовы двигаться дальше любой ценой, другие (так называемые терминаторы) требуют остановки, даже если она означает конец привычной жизни.
В этот момент личная история Гельварда Манна совпадает с историей Города: он встречается с девушкой извне, которая заставляет его в корне пересмотреть навязанные «сверху» установки — они оказываются не только полностью ложными, но и опасными для жизни.

По мере развития сюжета становится ясно, что Город — не спасение, а следствие давнего катастрофического решения. Его существование — результат научного эксперимента, вышедшего из-под контроля. Но вместо того чтобы признать ошибку, система предпочла законсервировать её, превратив движение в идеологию.

Здесь роман выходит за рамки научной фантастики и становится философским и политическим. Прист показывает, как легко рациональная идея — технически безупречная, математически красивая — может привести к дегуманизации, если её реализуют без ответственности за последствия, а ещё человека, который впервые задаётся вопросом не о том, как жить внутри системы, а о том, почему он вообще должен в ней оставаться.

Я не могу сказать, что полностью «разобралась» в «Опрокинутом мире». Более того — чем дальше я читала, тем яснее становилось, что это роман, который невозможно понять за одно прочтение. Послесловие с подробным разбором физической базы, объясняющий революционность задумки писателя, только усилило это ощущение: замысел автора значительно глубже, чем кажется по ходу сюжета.
Но в этом и заключается сила книги. Она не требует от читателя знания физики, но заставляет почувствовать, что мир может быть устроен иначе, чем мы привыкли думать. Она не даёт простых ответов и не утешает — она дезориентирует, а потом оставляет наедине с вопросами.

«Опрокинутый мир» — роман о том, как опасно принимать привычную картину реальности за истину. О том, что движение не всегда означает развитие, а стабильность может быть лишь хорошо организованной иллюзией. И о том, что самые страшные катастрофы начинаются не с безумия, а с логики, доведённой до предела.
Это сложная, холодная, очень умная книга — и именно поэтому она надолго остаётся в памяти.