Еще недавно символами успеха для нового поколения были финансы, юриспруденция, менеджмент. Потом - программирование и стартапы. И вот первый набор на новый факультет искусственного интеллекта МГУ - и сразу конкурс 127 человек на одно бюджетное место. Эти 127 человек на место идут туда, где в основе программы - математика, алгоритмы, исследования и создание новых моделей ИИ. То есть меняется само представление о том, где будет создаваться будущее и кто будет его создавать.

Олег Дерипаска, при поддержке которого этот факультет и появился, сформулировал его идею так: развитие знания невозможно без свободы мышления. А развитие новых технологий - без открытой конкуренции и пространства для эксперимента. И это есть важнейший принцип. Нельзя построить технологическую экономику одними закупками технологий. Нельзя импортировать способность думать. Нельзя административно назначить инновации.

Сначала должны появиться люди, которые умеют задавать вопросы, которых до них никто не задавал. Поэтому главный продукт факультета ИИ МГУ - в перспективе даже не программисты и не специалисты по нейросетям. Это новая инженерная и научная элита. Люди, которые должны не просто пользоваться чужими моделями, а создавать свои. Не просто внедрять готовые решения, а двигать фундаментальную науку и превращать ее в новые материалы, лекарства, промышленность, энергетику.

И в этом смысле 127 человек на место - очень хороший сигнал. Это значит, что огромная конкуренция начинается уже не только за деньги и капитал. Начинается конкуренция за право создавать будущее. И, возможно, одна из лучших инвестиций сегодня - не пытаться угадать, какая технология победит через десять лет, а создавать среду, в которой появятся люди, способные эту технологию изобрести.

И еще. Когда лучшие школьники конкурируют не за право стать чиновниками, банкирами или юристами, а за возможность заниматься математикой и искусственным интеллектом - меняется сама архитектура амбиций в стране. И становится понятно, что технологический суверенитет начинается не с серверов. Он начинается с очереди в 127 человек на одно место.

Что должно произойти, чтобы 127 человек на место через несколько лет превратились в 127 возможностей, а не в 127 разочарований?

Под предыдущим постом был очень правильный комментарий: «Только бы этот интерес потом не разбился о реальность». И действительно. 127 человек на место - это впечатляет сегодня. Но очень важен другой вопрос: а что будет с этими ребятами через 5–10 лет? Потому что подготовить сильного специалиста по ИИ - дорого и долго. А потерять его можно за один авиабилет.

Будущее выпускников такого факультета вообще не должно сводиться к стандартному сценарию: закончил МГУ → получил хорошую зарплату → пошел работать программистом. Если всё получится, перед нами совсем другое поколение.

Кто-то из них создаст новые фундаментальные модели.

Кто-то займется робототехникой и автономными системами.

Кто-то применит ИИ в новых материалах, энергетике, медицине, биотехнологиях и промышленности.

Кто-то создаст корпорацию, которой сегодня не существует.

А кто-то останется в университете и вырастит следующее поколение таких ребят.

И вот здесь начинается самая сложная часть. Талантам недостаточно дать образование. Им нужно дать масштаб задачи. Сильный математик или инженер останется там, где у него есть три вещи: свобода думать, ресурсы экспериментировать, возможность создавать что-то мирового уровня.

Именно поэтому идея Олега Дерипаски о «свободе мышления» гораздо шире одного факультета. Если мы действительно хотим технологического суверенитета, недостаточно подготовить несколько сотен очень умных выпускников. Нужно построить вокруг них экосистему возможностей: лаборатории с современным оборудованием; вычислительные мощности; сильных научных руководителей; гранты без многолетней бюрократии; компании, готовые финансировать рискованные исследования; венчурный капитал. И главное - большие реальные задачи.

Потому что человеку, способному заниматься ИИ мирового уровня, бессмысленно говорить: останься, потому что так правильно. Ему нужно предложить возможность сделать здесь то, ради чего ему самому будет интересно остаться.

В начале 2000-х Олег Дерипаска затеял безумную по масштабу историю: собрать из разрозненных алюминиевых активов глобального алюминиевого чемпиона. То есть вертикально интегрированную компанию - от добычи сырья до производства металла высочайшей чистоты. Так появился РУСАЛ.

За несколько лет русский алюминий ворвался в высшую лигу мировой промышленности. Рудники, заводы, энергетика, инфраструктура на разных континентах. Европа, Азия, Африка, Австралия. Десятки тысяч сотрудников. Алюминий сверхвысокой чистоты - до 99,9999%.

РУСАЛ пришел на мировой рынок играть по его правилам: конкуренция, инвестиции, эффективность, технологии. Покупал и модернизировал зарубежные предприятия, вкладывал деньги в инфраструктуру, бился за потребителя с западными промышленными гигантами. А потом выяснилось, что у глобального рынка есть одно маленькое примечание мелким шрифтом.

Русские могут конкурировать. Пока не начинают выигрывать.

Сегодня вокруг российского алюминия снова затягивается санкционная петля. Европа пытается сокращать зависимость от российских металлов, идут споры вокруг активов РУСАЛа. То, что вчера называлось глобализацией и свободным рынком, сегодня называется «стратегической автономией» и санкционной политикой.

Конечно, Европа объясняет это геополитикой и безопасностью. Промышленник же назовет проще: если сильного конкурента сложно победить на рынке - измени правила рынка.

Но есть и вторая половина этой истории, гораздо менее удобная уже для нас самих. Дерипаска в последнее время все жестче говорит о проблемах российской экономики: дорогих деньгах, инвестициях, промышленности, действиях ЦБ. И получается этакая историческая ирония.

Снаружи - санкции.
Внутри - дорогой кредит.
А посередине - завод.

Четверть века назад российский бизнес доказывал Западу, что способен играть на равных. Теперь Запад закрывает перед нами рынки, а внутри собственной страны промышленники на бесконечных форумах, дискутируют о том, можно ли вообще развивать производство при нынешней стоимости денег.

Вы слышали про Центры женского счастья? А они есть! Название, конечно, располагает к шуткам. Но это только, если не знать, что придумали его не психологи и не авторы очередного марафона по поиску себя, а люди из промышленной компании, которая производит алюминий.

В 2023 году в Саяногорске появился необычный проект РУСАЛа - центр досуга и самореализации «Атмосфера».В первоначальной концепции он назывался «Центр женского счастья». 400 квадратных метров. Коворкинг. Переговорные. Швейная мастерская. Beauty-коворкинг. Лекторий. Кабинеты для консультаций. Кухня для мастер-классов.

Женщина может прийти сюда с идеей, получить рабочее место, найти людей, научиться чему-то новому и попробовать превратить свое увлечение в источник дохода. Причём изначально идея была не в том, чтобы построить один объект. РУСАЛ планировал в течение десяти лет распространить такие центры на ключевые города своего присутствия. Но это отдельная история.

Возникает закономерный вопрос: зачем алюминиевой компании инвестировать в женское счастье? Можно ответить: социальная ответственность. Можно: благотворительность. Можно даже: PR. Всё это будет отчасти правильно. Но настоящая причина гораздо глубже. Потому что перед созданием «Атмосферы» компания изучила, кто и почему уезжает из промышленных городов.

И обнаружила одну очень важную группу. Женщины 30–34 лет. Вот представьте себе семью хорошего инженера РУСАЛа. У него работа. Нормальная зарплата. Карьера. А жена однажды вдруг говорит: слушай, а что я здесь буду делать? Я хочу развиваться, творить, состояться… Кем я буду через двадцать лет?

И вот с этого момента начинается экономика «женского счастья».

Продолжение следует…

Как думаете, может ли неудовлетворенная (!) собой (!!) женщина «увести» своего мужа-инженера с завода? Еще как!

Представим себе хорошего специалиста алюминиевого завода. 35 лет. Семья. Дети. Квартира. Стабильная работа. Компания вполне довольна сотрудником. И сотрудник вроде бы доволен компанией. Но решение о том, где будет жить эта семья, принимает сотрудник не только сам.

Жене нужна своя жизнь. Свой успех.

Работа. Люди. Возможность заниматься любимым делом. Нормальные сервисы для детей. Медицина. Образование. Кафе. Спорт. Досуг.

И если ответ на всё это - нет, но зато у мужа хорошая работа на заводе, то однажды такая семья начинает смотреть в сторону Красноярска, Новосибирска, Москвы. В итоге компания теряет специалиста.

И тут выясняется довольно неприятная для любого промышленника вещь. Можно сделать прекрасное предприятие и проиграть конкуренцию за людей из-за города вокруг предприятия.

РУСАЛ давно столкнулся с этой проблемой. Алюминиевый завод вслед за людьми ведь не перевезёшь. Он привязан к электростанциям, логистике, сырью и инфраструктуре стоимостью в миллиарды долларов. Значит, если люди не хотят ехать к заводу, приходится делать так, чтобы им хотелось жить рядом с ним.

Отсюда больницы, жильё, спортивные центры, общественные пространства, образовательные проекты. А затем появляется ещё один уровень этой системы. Не просто удерживать работника. Удерживать его семью. Так становится понятнее идея «Центра женского счастья».

Допустим, женщина открывает в «Атмосфере» студию раннего развития. Она получает собственный доход. И одновременно в Саяногорске появляются другие услуги. Кто-то открывает ателье. Кто-то - студию живописи. Кто-то - фитнес. Кто-то - образовательный проект.

И внезапно один корпоративный центр начинает производить то, что невозможно построить административным приказом - городскую жизнь.

Именно здесь начинается самое интересное. Потому что РУСАЛ фактически начинает относиться к качеству города, почти так же, как промышленник относится к производственному активу. Его начинают измерять.

Но об этом - дальше.

Как думаете, можно ли измерить город? Можно, по крайней мере, попробовать . РУСАЛа и En+ попробовали и у них появился собственный индекс качества жизни и устойчивого развития городов присутствия.

То есть, компания стала измерять не только тонны алюминия, производительность или себестоимость. Она начала измерять города: жильё, медицину, образование, работу, экологию, мобильность, безопасность, досуг, городскую среду. И даже субъективную удовлетворённость людей собственной жизнью.

Зачем промышленной компании знать всё это? По той же причине, по которой она знает состояние оборудования на своем заводе. Если город деградирует - через некоторое время это становится проблемой предприятия.

Невозможно бесконечно нанимать хороших инженеров в место, где они не хотят растить детей. Поэтому социальные инвестиции постепенно перестают быть просто строкой «благотворительность».

Возьмём Саяногорск.

РУСАЛ вложил сотни миллионов рублей в местную больницу. Во время пандемии компания построила медицинские центры сразу в семи промышленных городах. Объём инвестиций превышал 3,5 млрд рублей. Появлялись программы жилья и субсидирования ипотеки сотрудников. Благоустройство. Спорт. Общественные пространства. А затем и та самая «Атмосфера».

На первый взгляд между современной больницей и beauty-коворкингом нет ничего общего. Но с точки зрения промышленного города это элементы одной системы. Человеку нужна работа. Семье нужна жизнь. А если семья уезжает, предприятие получает вполне конкретный счёт. Нужно найти нового специалиста. Нанять.
Перевезти. Обеспечить жильём. Обучить. Дождаться, пока он войдёт в работу. И надеяться, что через три года его семья тоже не решит уехать.

Поэтому возникает экономический парадокс. Иногда дешевле построить хороший город, чем бесконечно покупать новых работников для плохого. Но здесь появляется и другой вопрос. Если частная компания строит больницы, спортивные центры и общественные пространства - где заканчивается бизнес и начинается государство?

Продолжим в следующем посте.

Давайте, смотреть дальше: когда же и как завод становится немного мэрией? Есть классическая схема. Бизнес платит налоги. Государство строит больницы, школы, дороги и общественные пространства. Но в российских промышленных городах реальность часто устроена сложнее.

Представьте город на 50–100 тысяч человек. И предприятие с ресурсами огромной международной корпорации. В какой-то момент возможности компании и возможности муниципалитета становятся просто несопоставимы. И возникает старый российский феномен - корпоративный патернализм.

Завод уже не просто производит алюминий. Он участвует в строительстве больницы. Помогает с жильём. Делает спортивный объект. Благоустраивает пространство. Поддерживает образование. Создаёт место для малого бизнеса. И постепенно граница между развитием предприятия и развитием города становится очень тонкой.

Для жителей здесь очевидный плюс. То, на что муниципалитет может годами искать деньги, крупная компания иногда способна сделать значительно быстрее. Для бизнеса тоже есть выгода. Лучше город → меньше отток людей → проще нанимать → ниже текучесть → стабильнее предприятие.

Но есть и обратная сторона.

Город становится зависимым от «здоровья» корпорации. Пока завод работает и инвестирует - система существует. А что происходит, если меняется конъюнктура? Если падают цены? Если предприятие сокращает производство? Если собственник меняет инвестиционные приоритеты?

Именно поэтому отношения крупного промышленника и моногорода гораздо сложнее обычной благотворительности. Это своего рода негласный контракт. Город даёт компании людей и социальную стабильность. Компания помогает городу оставаться местом, где эти люди готовы жить.

И если посмотреть на проекты Дерипаски через эту призму, то многие вещи, которые раньше казались не связанными между собой, складываются в одну картину: больницы, жильё, спорт, городская среда. И даже «Центр женского счастья».

Но остаётся последний вопрос. Это всё-таки благотворительность или холодный бизнес-расчёт?

Ответ - в финальной части.

Так все-таки Дерипаска делает это ради людей или ради бизнеса?Неверная постановка вопроса. Потому что одно совершенно не исключает другого.

Возьмём больницу. Там лечит людей? Да. Улучшает качество жизни города? Да. Помогает РУСАЛу удерживать сотрудников? Тоже да. Улучшает отношения компании с регионом? Безусловно. Улучшает репутацию? Конечно.
Так чем тогда является эта больница - благотворительностью или инвестицией?

Одновременно и тем, и другим. И в этом, пожалуй, заключается самая важная часть модели, которую много лет выстраивал в своих городах РУСАЛ.

Социальные инвестиции можно условно разделить на несколько уровней.
Первый - непосредственная польза людям.
Второй - удержание кадров.
Третий - развитие местной экономики.
Четвёртый - снижение социальных рисков вокруг предприятий.
Пятый - отношения с регионами и государством.

А теперь вернёмся к тому, с чего начали эту серию. К «Центру женского счастья». За слегка комичным названием скрывается довольно серьёзный эксперимент.
Раньше промышленник рассуждал примерно так: как удержать металлурга? Дадим ему хорошую зарплату. Потом дадим квартиру. Следующий уровень: а почему его семья вообще должна хотеть жить здесь? И тут зарплаты металлурга уже недостаточно. Нужна больница. Нужна школа. Нужен спорт. Нужны хорошие места для детей. Нужна городская жизнь.
И второму взрослому в семье нужна возможность реализовать себя независимо от завода.

Так единицей кадровой политики становится уже не работник. Ею становится семья. Именно поэтому история «женского счастья» на самом деле не столько про женщин. И даже не столько про счастье. Она про один из главных вопросов российской промышленности: как сделать так, чтобы талантливый человек не только приехал работать на современный завод в Сибири или Хакасии - но и захотел прожить рядом с ним следующие двадцать лет?

Если ответ на этот вопрос найден, выигрывает завод. Но что гораздо важнее - выигрывают люди, которые может быть вообще никогда на этом заводе не работали, но живут в этом городе. И, самое главное, они будут создавать семьи, рожать детей, учиться, работать, самореализовываться, любить. Вообщем жить, а не существовать.

Для тех, кто не знает: алюминий производят из глинозема и большого количества электроэнергии. Глинозем добывают из бокситов и нефелиновых руд. Ну, а электроэнергия поступает на заводы прямо с ГЭС.

В середине 90-х Олег Дерипаска возглавил Саяногорский алюминиевый завод, а затем создал группу «Сибирский алюминий» в которую вошел и завод и несколько глиноземных предприятий.

В феврале 2000 года, когда Роман Абрамович купил Красноярский и Братский алюминиевый заводы, он узнал, что без глиноземных активов Дерипаски и производимого ими сырья его заводы просто встанут. А запустить их заново будет дороже, чем построить новые. Так появился Русал.

Запасы бокситов в России конечно есть, но из-за невысокого качества руд и их глубокого залегания разрабатывается лишь несколько месторождений. А вот в Африке….

РУСАЛ пришел в Гвинею около четверти века назад. Сегодня компания работает сразу на трех крупных площадках: «Бокситы Киндии», боксито-глиноземный комплекс «Фригия» и Диан-Диан.

На корпоративных презентациях карта Диан-Диан это огромное пятно бокситов. Одно из крупнейших месторождений в мире. Но если приехать в Гвинею, бизнес выглядит конечно иначе.

Сначала появляется дорога. Потом мост. Железнодорожная ветка, причал, жилье. Рабочие места. Медицинский центр. Люди, которых нужно учить работать на сложном производстве. И только тогда становится понятно, что такое настоящий долгосрочный проект в Африке.

Представляем вашему вниманию Африканский дневник в трех частях.

Африканский дневник. Часть 1. Человек, который обеспечен работой на 190 лет

Представьте себе машиниста в Гвинее. Каждое утро он ведет свой состав с красной бокситовой рудой. Вокруг зеленые холмы, красная африканская земля и железная дорога, которой когда-то здесь просто не было.

Машинисту, допустим, 35 лет. А сырья в Диан-Диане - одном из крупнейших месторождений бокситов в мире - при нынешних масштабах потребления хватит для алюминиевых заводов Сибири примерно на 190 лет. Интересно получается: человек работает на проекте, конец которого не увидят даже его правнуки.

Инвестиции РУСАЛа в страну оцениваются примерно в $1,5 млрд. Потому что, чтобы вывезти миллион тонн руды, недостаточно добыть (купить) миллион тонн руды. Нужна железная дорога. Нужны мосты. Нужен порт. Нужны ремонтники, энергетики, инженеры, машинисты.

Вдруг оказывается, что добывающая компания строит вокруг месторождения целую экономику. И в этом принципиальное отличие от классической колониальной модели XIX–XX веков. Современная промышленность устроена сложнее.

РУСАЛу недостаточно просто добыть гвинейский боксит. Компании нужно, чтобы утром вышел на работу тот самый машинист. Чтобы дорога была исправна. Чтобы инженер умел обслуживать оборудование. Чтобы порт принимал суда. А значит, инвестировать приходится не только под землю. Но и во всё, что находится над ней.

И вот тогда, вслед за шахтерами и инженерами в этой истории неожиданно появляются врачи.

Об этом - во второй части нашего дневника.

Африканский дневник. Часть 2. Как рядом с бокситовым рудником появилась большая медицина

2014 год. Западная Африка. В Гвинее начинается эпидемия Эболы. И в какой-то момент для промышленной компании вопрос звучит уже совсем не по - корпоративному: что делать, если вокруг твоего предприятия распространяется смертельно опасная инфекция?

Можно конечно спрятаться за забором. А можно исходить из простой логики: предприятие не существует отдельно от города, в котором живут его сотрудники и их семьи. Так в Киндии появился Научный клинико-диагностический центр эпидемиологии и микробиологии, созданный при российском участии и вместе с гвинейской стороной.

А во Фригии на базе госпиталя РУСАЛа заработал многофункциональный медицинский центр для борьбы с инфекционными заболеваниями. Согласитесь, довольно необычная эволюция бизнеса. Сначала геологи ищут бокситы. Потом приезжают экскаваторы. За ними - строители и железнодорожники. А дальше рядом с промышленным объектом работают уже микробиологи и инфекционисты.

Это важная часть африканской модели РУСАЛа. Медицина ведь нужна не руде. Она нужна людям. И если собираешься работать в стране десятилетиями, невозможно относиться к территории вокруг предприятия как к временному лагерю. Работник после смены возвращается домой. Его ребенок идет по местной дороге. Его семья обращается к местным врачам. Завтра этот ребенок, возможно, сам станет инженером. Так промышленный проект постепенно обрастает социальной инфраструктурой, которую невозможно увидеть в строке «тонн добыто».

Именно здесь особенно хорошо заметна разница между двумя подходами к Африке. Старая колониальная экономика задавала вопрос: сколько отсюда можно забрать? Современный долгосрочный бизнес вынужден задавать другой: что здесь должно появиться, чтобы мы могли вместе работать следующие 20, 50, 100 лет?

Но медицина - это лишь часть истории. Есть место, где эта философия превращается уже непосредственно в экономику. Это Фригия. Там вместо простого вывоза бокситовой руды решили делать кое-что посложней.

И об этом - в заключительной части.

Африканский дневник. Часть 3. Почему просто добыть руду уже недостаточно

У боксита довольно скучная «внешность». Красно-коричневый камень. Но внутри него спрятана длинная цепочка денег. Можно добыть боксит и продать его. Можно превратить его в глинозем и получить продукт следующего передела. А потом из глинозема сделать алюминий. На каждом следующем этапе появляются новые технологии, специалисты и добавленная стоимость.

Колониальная экономика предпочитала оставлять первый этап Африке, а самые интересные - себе.

На Фригии логика другая. Здесь РУСАЛ не только добывает бокситы, но и перерабатывает их в глинозем. Это сегодня принципиальный для богатой ресурсами Африки вопрос. Он не в том, сколько руды лежит под землей, а какую и сколько экономики удастся построить над ней.

Гвинея обладает колоссальными запасами бокситов. И переход от простой добычи к переработке сырья внутри страны стал частью ее долгосрочной промышленной стратегии. РУСАЛ же фактически прошел этот путь раньше: добыча, переработка, железные дороги, мосты, портовая инфраструктура, жилье, медицина, обучение специалистов.

Конечно, Африка умеет проверять бизнес на прочность. В Нигерии алюминиевый завод ALSCON пришлось остановить на фоне хронических проблем с энергоснабжением. Хорошее напоминание о том, что купить промышленный актив намного проще, чем создать вокруг него устойчивую экономическую среду.

В Гвинее получилось иначе. РУСАЛ работает здесь около четверти века. За это время менялись правительства, случались кризисы и эпидемии. А по железной дороге продолжали идти составы. Именно этим долгосрочный инвестор отличается от охотника за ресурсами. Первый считает, сколько можно забрать сегодня. Второй - сколько придется построить, чтобы работать завтра.

И поэтому главный актив РУСАЛа в Гвинее — возможно, даже не гигантский Диан-Диан. Месторождение когда-нибудь закончится. А вот железная дорога останется. Мост останется. Медицинский центр останется. Компетенции людей останутся. То есть останется экономика, а не выжженная земля.

И вот тут смело можно сказать, что Русал сумел заместить историческую (колониальную) модель вывоза ресурсов и управления извне современной моделью долгосрочных инвестиций, локальных кадров и инфраструктуры.

Как говорят гвинейцы (на своем колониальном французском) autres temps, autres mœurs. Ждем, когда скажут (на русском): жизнь дана на добрые дела!

Похоже, что Олег Дерипаска возвращается в город, который когда-то едва не стал для него вторым Пикалево. По данным местных источников, его ждут в Краснотурьинске. Повод - новый проект на 4 млрд рублей.

Но интересна даже не сумма, а сама география. Краснотурьинск - тот самый Уральский моногородок, где больше 10 лет назад сокращения на Богословском алюминиевом заводе (достался Русалу от В.Вексельберга при слиянии с СУАЛом) грозили вылиться в серьезный социальный конфликт.

Тогда властям пришлось отдельно договариваться с Дерипаской о будущем города. С тех пор отношения явно прошли большой путь: Дерипаска вложился в инфраструктуру, в том числе построил медицинский центр.

А теперь вот новый миллиардный проект и возможный личный визит. Получается любопытная история длиной более 10 лет: от угрозы промышленного кризиса до новых инвестиций. Интересно, что же именно основатель Русала увидел сегодня в городе, который когда-то приходилось спасать?

Как узнаем - сразу расскажем!

У Олега Дерипаски появляется новый актив - люди, создающие технологии

На факультет искусственного интеллекта МГУ, созданный при поддержке фонда Олега Дерипаски «Вольное Дело», в этом году идет первый набор. И спрос получился вполне в духе нынешнего хайпа вокруг ИИ: конкурсе 127 человек на место.

Можно конечно посмотреть на это как на благотворительность миллиардера. А можно иначе. Дерипаска десятилетиями инвестировал в заводы, энергетику, машины и сырье. Теперь часть денег идет в инфраструктуру, которая производит совсем другой ресурс - людей, способных создавать технологии.

Новый факультет должен соединять образование, исследования и практическое применение ИИ. Поэтому, возможно, что через несколько лет одним из самых интересных активов экосистемы Дерипаски окажется тот, который нельзя поставить на баланс - несколько десятков очень хорошо обученных мозгов в год.

Десять детей, сгоревший дом, погибший на СВО муж, дочь, которую сбил пьяный водитель. Татьяна Хальзева из города Лальска Кировской области пережила столько, что хватило бы на несколько жизней. И никогда ни о чем не просила.

Сейчас для ее большой семьи фонд «Вольное дело» строит новый дом - там, где больше солнца и тепла. На Кубани, родине Олега Дерипаски. Пока дом существует только в чертежах, но под него куплен большой участок земли - 30 соток. А дети уже мечтают о переезде.

Эта история о том, как чудо происходит не само. Его делают люди, которым не все равно.