Незримые Силы были очень добры ко мне. Они позволили мне следить за причудливыми и трагическими ликами жизни, как следят за тенями в магическом кристалле. Голову Медузы, обращающую в камень живых людей, мне было дано видеть лишь в зеркальной глади. Сам я разгуливаю на свободе среди цветов.

Сделал промо-постер для моего завтрашнего СТРИМА

Не вполне понял, в чем конфликт Замая с Никсель Пиксель (кажется из-за наезда на какую-то тетю-портниху, чья личность мне неведома), но так как я давно про Н.П. думаю, хотелось бы зафиксировать.
Ей не надо как наваленый колеса выделывать типа хау ду ю ду фелоу кидс, а я кстати очень люблю рейв! или говорить а вот он кстати очень крутой альбом у моргенштерна! Она сама круче альбома моргенштерна и круче самого моргенштерна. Она чистая идея, чистая эмоция. В ней нет никакой конъюнктуры, она как Валери Соланас, такая же бескомпромиссная, только появилась в нужное время в нужном месте. Как Гитлер, частью его существа был туман над окопами Первой мировой, недовоевавшие солдаты распознавали в нем своего.
Ну и никакое «художественное творчество» невозможно, когда начинаешь политически заигрывать, все превращается в политику. А тут уж все становится системой жестов, за каждый из которых будь уверен тебе предъявят. Настоящее творчество это дело памяти, но не надежды.
Я уважаю Никсель Пиксель как радикального субъекта. Идущие на смерть приветствуют тебя!

«Учение о пробуждении» — грандиозная книга ужасов. Сознание нашего брата, западного человека, просто не может вместить пропасть жути, которая преспокойно открыта перед буддийским аскетом. Эвола повторяет, что буддийский аскет — это не христианский мученик, не умерщвляющий плоть затворник, его плоть вообще не интересует. А то, что его интересует, неподготовленного нашего брата может запросто свести с ума.

​​«У пуль и книг свои судьбы»писал в дневниках Эрнст Юнгер, который, без сомнений, знал толк и в войне, и в чтении. Нижеследующая история, пожалуй, одна из лучших иллюстраций к этой цитате, по крайней мере, ко второй ее части. Она произошла в годы Второй мировой войны на Аппенинском полуострове.

Итак, 1944 год. В тяжелых боях англо-американские части занимают расколовшуюся надвое Италию. Юлиус Эвола едва успел ускользнуть от разведки союзников прямо из своей квартиры в Риме, прихватив лишь чемодан с рукописями, и с большим риском пробирается на север. А примерно в это же время два офицера все той же британской разведки в Италии, которые занимаются поиском шпионов и их допросами, Гарольд Эдвард Массон и Осберт Джон Мур зачитываются книгой Эволы «Доктрина пробуждения» о буддизме. Этот труд буквально переворачивает их жизни, они действительно никогда больше не будут прежними. В одном из писем того времени Мур сообщает: «лучший трактат по буддизму, с которым я когда-либо сталкивался, написан на итальянском языке человеком по имени Эвола - удивительно ясное, объективное и полное изложение предмета». С тех пор этим британским военнослужащим открываются совершенно иные пути. Именно с этой книги началось их погружение в буддизм. Мур и Массон оставляют военную карьеру и после войны уезжают на Цейлон, где станут буддийскими монахами, будут изучить язык пали и делать переводы буддистских трактатов на английский язык, которые получат большое признание у них на родине, в Великобритании. Также они напишут несколько трудов о своем духовном пути и буддийской традиции, а Массон переведет на английский язык и книгу Эволы, которая так повлияла на него и Мура в годы войны. Перевод будет впервые опубликован в 1951 году и выдержит несколько переизданий. Удивительная история. Массон, кстати, после войны состоял с Эволой в переписке.

На фото некогда армейские друзья, ставшие монахами.

Слева: Ньянавира Тхера (Гарольд Массон). Справа: Ньянамоли Бхикку (Осберт Джон Мур).

Один из примечательных отрывков:

Здесь не мешает сказать еще кое-что. Мы уже отмечали, что две первые арийские истины (особенно если воспринимать их в контексте образов огня и жажды) для современного человека не слишком очевидны. Он понимает их только в особые критические моменты, потому что обычная жизнь -- это нечто внешнее по отношению к ней самой, нечто наполовину сомнабулическое; она протекает между психологическими рефлексиями и образами, которые скрывают от него более глубокую и страшную суть существования. Только при каких-то особых обстоятельствах завеса иллюзии, в существе своем провиденциальной, разрывается. Это, например, всегда происходит при внезапной опасности: когда вдруг, идя по леднику, обнаруживаешь трещину под ногами, когда неожиданно для себя берешь в руки раскаленный уголь или прикасаешься к какому-нибудь предмету под электрическим током, тебя пронзает мгновенная реакция, и она вызвала не твоей "волей", не сознанием, не твоим "Я" -- все это приходит лишь потом, после непроизвольной первой реакции, когда срабатывает нечто более глубокое, более быстрое и абсолютное. Во время сильного голода, чувственного порыва, острой судороги ужаса вновь дает о себе знать та же самая сила -- и тот, кто успевает уловить ее как раз в такие моменты, получает способность постепенно осознать ее как невидимую основу всей бодрствующей жизни. Подземные корни наших склонностей, верований, различных атавизмов, характера -- все, что существует на уровне животности, как биологическая раса, как совокупность телесных инстинктов, все это восходит к тому же самому началу. В сравнении со всем этим "воля человеческого Я" довольно часто свободна так, как свободен пес, привязанный на довольно длинной цепи: он не замечает ее, пока не захочет побежать куда-то дальше. Как только мы этого хотим, тотчас просыпается глубинная сила, которая подавляет наше "Я" или играет с ним, заставляя верить, что оно желает того, чего на самом деле хочет она сама. К этому же результату приводит дикая сила воображения и внушения, когда, согласно закону "обращенного усилия", чем больше ты "противишься" чему-то, тем больше его совершаешь -- например, чем больше "хочешь" уснуть, тем меньше это получается, чем сильнее, идя по краю пропасти, "желаешь" не упасть в нее, тем скорее случится именно это.

Юлиус Эвола, "Учение о пробуждении. Опыт буддийской аскезы"

Вчера в ходе СТРИМА я вспомнил, что герой романа «Жиль» Дрие Ла Рошеля читал в окопах Паскаля. Вот этот отрывок:

В прежние времена он исступленно читал; он не переставал читать даже на фронте, даже в госпиталях, даже в грязи и в холоде, среди мычащих стад и перепаханной снарядами земли. Ему снова вспомнился окоп второй линии, в котором он позавчера читал Паскаля. Как это прекрасно — читать, какая это большая и тихая радость, какое великолепное посрамление горя! Какая гармония, какой великий покой в этих выстроившихся со всех сторон книгах.

Французский писатель Жан Прево, участник Сопротивления, читал вов время войны Бодлера и Монтеня. Когда его расстреляли нацисты, в кармане нашли переписанное от руки стихотворение «Лебедь». Вот как пишет о нем Андре Моруа: «Сын Прево Мишель, часто видевшийся с ним в ту пору, описал мне его: форменная тужурка, непокрытая голова, в одном кармане — кольт, в другом — Монтень».

Эрнст Юнгер в окопе и госпитале читал Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», Людвиг Витгенштейн во время войны не только написал свой «Логико-философский трактат», но еще читал Ральфа Уолдо Эмерсона и Шопенгауэра.

Хорошо бы составить подборку, какие книги и каких авторов читали и читают в окопах!

Смерть твиттеру! Смерть амазону! Смерть ютьюбу! Смерть гуглу! Смерть майкрософту!

Сделал постэр на завтра, но прикола ради выложу его сегодня

(напомним, мой возвышенный STREAM завтра в 20-00)

и надо подписываться на канал
💀💀💀
https://www.youtube.com/channel/UCquTTiB_uq7EB4w0r5Vbxvg

Лимонов говорил, что СССР — наш Древний Рим, ему вторил Бодлер: современность это наша античность. Действительно же, пока мы живем себе припеваючи, по воздуху кружат хлопья пепла нашего настоящего.

А вот еще хорошее стихотворение Бориса Слуцкого про это:

Советская старина. Беспризорники. Общество «Друг детей».
Общество эсперантистов. Всякие прочие общества.
Затеиванье затейников и затейливейших затей.
Все мчится и все клубится. И ничего не топчется.

Античность нашей истории. Осоавиахим.
Пожар мировой революции,
Горящий в отсвете алом.
Все это, возможно, было скудным или сухим.
Все это, несомненно, было тогда небывалым.

Мы были опытным полем. Мы росли, как могли.
Старались. Не подводили Мичуриных социальных.
А те, кто не собирались высовываться из земли,
Те шли по линии органов, особых и специальных.

Все это Древней Греции уже гораздо древней
И в духе Древнего Рима векам подает примеры.
Античность нашей истории! А я — пионером в ней.
Мы все были пионеры.

Конечно, хуже всего, когда ты лох, а тебя убеждают, что ты принц, и ты начинаешь в это верить. Так было например, с выдающимся поэтом Константином Олимповым, которого Хармс и Введенский носили на руках, этого грустного падшего безумца, писавшего слабоумные до гениальности стихи.
Или хуже все-таки быть самопровозглашенным гением, будучи наглухо пробитым оленем? А вот к такому типу относятся слишком многие наши коллеги. И если ты будешь упорствовать в вере насчет собственной гениальности, так сказать, золотой дождь не заставит себя ждать!
Поразмыслив, я решил присоединиться ко второй группе граждан, поэтому объявляю о собственном СТРИМЕ.

https://youtu.be/NI9hfTVBmFo

Многое осталось за полями текста, да и с Лимоновым такое дело - сильно раздухаришься, обязательно идиотом себя выставишь. Помню, как узнали о смерти Э.В., сразу собрались друзья, пили до 4 утра следующего дня, а закончили тем, что читали вслух на пустынном Земляном Валу у Харатс Паба стихотворение "Сосед англичанин надел кожух...".

https://journal.bookmate.com/pamyati-ehduarda-limonova/

Первые секунд 40 этого трека стояли у меня в юные годы на звонке телефона. Как призывала обложка одного запрещенного сейчас, но в мое время очень ходового фан-зина: ПРОБУДИТЕСЬ

https://youtu.be/11rViJvQRaA

ДЕТСТВО

Говорят, детство
Это что-то хорошее, светлое
Радостное, беззаботное
Счастливое детство

У кого как, наверное

При слове «детство» у меня
Всплывает в памяти
Примерно вот это

Когда я был младшим школьником
Я часто проводил выходные
У бабушки в Тушино
У бабушки была
Трёхкомнатная квартира
А я в своей повседневной жизни
Ютился вместе с мамой
В комнате в коммуналке
Зато в центре
На Садовом кольце
И ходил в элитную
Французскую школу
В которую добрая советская власть
Принимала всех окрестных школьников
Которые прошли
Вступительный экзамен
На отсев тупости
Я прошёл
Экзамен на отсев тупости
Был признан нетупым
И учился в элитной
Французской спецшколе

А на выходные ездил к бабушке
В Тушино
Там было зелено, немного дачно
Такая, знаете
Рекреационная зона
Мне там было хорошо
Мальчишки, футбол
Всё вот это

И иногда так случалось
Что утром в понедельник
Надо было ехать домой
Если получалось
То я ехал домой
В воскресенье
Но иногда – да, в понедельник
И вот

Да, простите, забыл
Почему-то это всегда было
Зимой
Даже не знаю, почему
Но да, зимой

Страшное раннее пробуждение
Часов в пять
Темнота, одно желание – спать
Раздражённая мама
Раздражённая бабушка
Сытная еда
Приготовленная бабушкой
Она очень круто готовила
Простая, но запредельно вкусная
Еда
Русские национальные
Крестьянские навыки
Техники, методики
Реально вкусно готовила

И вот эта утренняя еда
Не приносящая радости
Какие-то удивительные котлеты
С яйцом внутри
Какие-то божественные пирожки
Какие-то ещё
Кулинарные вещи

А мне всё это было
Всё равно
Мне предстояли мучения
В страшной темноте
Нет, не в квартире, конечно
А снаружи
Куда сейчас придётся выйти

И мы с мамой
Выходили на эти мучения

Всегда – страшный мороз
Всегда минус очень много
Пятнадцать, двадцать
Двадцать пять, тридцать
Медленное бредение по морозу
По скользким, обледенелым
Тушинским тротуарам
Фонари горели
Мертвенным голубым светом
Бледным таким
И их, фонарей, было мало
Тогда не изобрели ещё
Современных фонарей
Оранжевых, праздничных
Приветливо сияющих
А тогда были другие фонари
Светящие какой-то, знаете
Трупной бледностью
Мертвенной, страшной
Бледностью
Как будто хотели сказать
Вы все мертвецы
Вы все будущие, потенциальные
Мертвецы
И скоро умрёте
Скоро, непременно, неотменимо
Умрёте
И будете вечно пребывать
В этом мертвенно-бледном
Социалистическом аду
Где будет вам вечно сиять
Бледно-голубой, мертвенный
Леонид Ильич Брежнев

Впрочем, я в те годы
Ничего такого не думал
Просто уныло шагал, скользил
По мёрзлому снегу
И льду
И тихо страдал
И мы с мамой тихо шли
По бесконечно унылым
Тушинским улицам

Потом метро «Сходненская»
Забитые до отказа вагоны
Эта беспросветная тоскливая сдавленность
«Баррикадная», многие выходят
И становится полегче
Но всё равно, впереди
Тяжёлый школьный день
Где тебя спросят
Вызовут к доске
Будут придирчиво слушать тебя
Поставят оценку
Может быть, плохую
В любом случае, будут тебя
Оценивать
Будут говорить тебе
Насколько ты плохой
Или хороший

На «Баррикадной»
Становится меньше народу
На «Пушкинской»
Снова втискиваются толпы
На «Кузнецком мосту»
Многие входят
Но многие и выходят
И вот «Площадь Ногина»
Наша остановка
Наша станция
Правильно, конечно, говорить
Станция
Остановка бывает
У автобуса, троллейбуса
И трамвая
А у поезда метро
Только станция
Так я поучаю маму
И она поучается

Вылезание из метро
На улицу Богдана Хмельницкого
Нынешнюю Маросейку
Опять бледно-смертельные фонари
Опять холод, мороз и лёд
Подъезжает обледенелый троллейбус
25 или 45
Были тогда такие маршруты
Они частично и сейчас остались
Нет, правда, троллейбусов
В Москве нет теперь
Троллейбусов
Ну и ладно
И вот подъезжает страшный
Обледенелый, холодный
Троллейбус
Весь заиндевелый
Ни одной его поверхности
Нельзя коснуться
Без пронзающего ощущения
Страшного холода
Он весь промёрз, до своих
Железных костей

И вот мы с мамой
Погружаемся в этот страшный

Какой-то германский, языческий
Вальгалльский троллейбус
И едем сначала по улице
Богдана Хмельницкого
А потом по улице Чернышевского
Сейчас это Покровка
И приезжаем на остановку
Гостиница «Урал»
Там, в глубине двора
Действительно виднелось
Странное здание
Какое-то не очень советское
Пять этажей, плоский белый фасад
Аккуратненький такой домик

И вот в эти дикие утра думалось
Наверное, в этом здании
Внутри этого здания
Спокойно отдыхают постояльцы
Спокойно отдыхают люди
Имеющие право
Останавливаться в гостиницах
И спокойно в них спать
Отдыхать
Не брести уныло по морозу
В школу
Даже не приходило в голову
Что ещё можно делать
В гостинице
А там даже в те странные
Вегетарианские годы
Много чего можно было
Делать

Гостиницу «Урал» потом снесли

От остановки «Гостиница Урал»
До школы
Было всего метров пятьсот
Даже не помню
Трудно это было
Или нет
Помню только общее
Утреннее уныние
Которое, впрочем, рассеивалось
После первого урока
Когда мы уже тусили с друзьями
Слава Богу, в школе были
Хорошие друзья
И юный организм приободрялся
И всё становилось нормально так
Нормально, хорошо

И в общем, если продолжить
То продолжается жизнь
И детство куда-то уходит
И мы вспоминаем его
С каким-то, знаете, таким
Облачным, радостным, сияющим
Идиотизмом
Ничего толком не помним
О нём
И мы потом
Живём с этим
Живём свою жизнь
И как-то справляемся
Со всем этим
И живём, и вроде нормально

Только вот никуда не уходят
Эти мертвенные фонари
Фонари бледного света
Остаётся только вот это
Только вот эти мертвенные фонари
Только это унылое бредение
Эти шаги по льду
Эти шаги в снегу

Эти котлеты с яйцом внутри
Эти пирожки
Лучшие в мире

Всё это остаётся

Эта абсолютная темень утра
Это утро
Это вставай среди тьмы
Это давай, вставай, пора
Это детство, это детство
Это радостное детство
Это счастливое детство
Это беззаботное детство

Это всё как-то вспоминается
И остаётся.

Режиссер Богомолов называет скопинского маньяка "человеком из подполья", видимо, к зрелым годам прочитал Достоевского и его перекосоебило. Удивительно, как Достоевский мгновенно вступает в реакцию в голове у таких самопровозглашенных либертенов, и как оттеняет их тупость. Вот и Джордан Питерсон тоже повернут на "Записках из подполья" так, как будто никаких до этого прежде текстов не было. Пусть им кто-нибудь даст почитать "Бедные люди" или "Мальчик у Христа на елке", чтобы они свои бешеные суммы перевели сирым и убогим, а сами по миру пошли с палочкой.

Как говорил великий Георгий Иванов, наш мир придумал какой-то Достоевский, только не гениальный как Фёдор Михалыч.

Вчера я чувствовал за собой правоту, когда звонил и говорил, что увольняюсь. Уж в чем-чем, но в том, что я работаю на адской работе, я был уверен. Есть у меня несколько таких незыблемых истин в запасе. Например, та, что если ты не хочешь работать, так ты и не должен. А я работал - я писал стихи! Не я виноват, что эта работа ни там, ни тут нахуй никому не нужна.
Прошу прощения за то, что так скоро оставил работу, однако она противоречит моей врожденной склонности к лени, сказал я.
А я не был вообще уверен в своем, как сказал бы один мой друг, большой любитель блинов с творогом, так-бытии, если бы не пошел на единоборства. Тело было постоянным предметом ненависти, а в офисе оно превращается просто в унизительный компост. Ощущение, что кто-то ежеминутно соскабливает тебя со своей подошвы. Так что я бы даже заострил, если вы рождены для лени, никто никогда не вправе заставить вас рвать жопу. Спасибо и хорошего вечера!

В совершенно обыденное воскресенье, знаменательное лишь тем, что находится оно накануне дня рождения Эрнста Юнгера, состоится Стрим, содержимое которого слишком многообразно, чтобы я выделил какую-то одну тему. Но начну с небольшой телеги о СКУКЕ. Думаю, оттарабанив месяц в глянцевом журнале, я имею все основания задуматься о ней.

https://youtu.be/tW4TqPCxF5s

Будто Илон Маск с космодрома на мысе Канаверал, я резко стартанул со stream, сегодня его посмотрело 200, а не 100, как обычно, граждан. Напоминаю фрагмент книги "Книга живых" Ильи Фальковского, о которой я говорил в ходе прошлого "стриме".

Сережа совсем забросил учебу. Выходил утром из дома и ехал тусоваться на Чистые пруды или Гоголя. У него появился новый приятель – панк по кличке Волчонок. В ушах он носил серьги, голова его с двух сторон была брита, а оставшийся посередине гребень покрашен в синий цвет. Днем Волчонок сидел на бульваре и читал французские романы. А ночью залезал спать в помойку. Он любил играть в игру под названием «Доброе утро». По утрам откидывал крышку мусорного контейнера, высовывался наружу и кричал спешившим на работу гражданам: «С добрым утром!»

Да будет эта сцена заповедью для всех, кто презирает работы на мистера Скруджа, и лишним указанием на то, что работейшн - полный диградейшн.