Буквально вчера в связи с Надашем открыл для себя жж писателя Дмитрия Бавильского, на «Книгу воспоминаний» у него там великолепная рецензия — и самая исчерпывающая. Прочел несколько постов подряд. Впечатлился остротой взгляда, проницательностью. Приятно удивился, узнав, что писатель этот живет в Челябинске, пообещал себе почитать его художку. И сегодня новость, что он умер. Едва узнал о человеке — а его не стало. Меня это оглушило.

«Однако, Надаш, вооруженный опытом зрелого модернизма, после Джойса и Беккета, Музиля и Манна, опустился уже „ниже уровня моря“, залез <буквально> „под кожу“, занявшись, кажется дальше уже просто некуда, расщеплением атомов, таким образом, показывает, что поле это просто не пахано. И что самое интересное, чем может заниматься современная литература — это погружение в немотные материи, в пустоту подтаявших брикетов с картин Марка Ротко, откуда можно вновь извлечь изображения. Точнее, фигуративность, вычленив из абстракции, символически изображающей дословесные реакции, вполне узнаваемые композиции. Как пишут на пачках с соками: восстановлен из концентрата, вот так и тут — Надаш то ли открывает, то ли расширяет технические возможности „психологического романа“, создаваемого уже после смерти „психологического романа“ едва ли не до бесконечности».

Далеко не всякие тексты хочется немедленно с кем-то обсудить. Некоторым коллективное осмысление только вредит. Что можно наговорить про «Город Эн» Добычина или там «Козлиную песнь» Вагинова, не превращая все в состязание по проницательности и начитанности? Зато «Крейцерова соната» Толстого может быть вообще первым текстом в жизни — и ограниченного приличиями хронометража светской беседы вам едва ли хватит, чтобы выговориться. Рассказ Дэвида Фостера Уоллеса «Старый добрый неон» относится ко второму типу. Он задает, пожалуй, лучшее направление для знакомства с этим автором — душераздирающе неудобный и вместе с тем легкий и раскрепощающий. Независимо от того, сколько замков висит на воротах к сокровенным глубинам вашей души, этот рассказ подберет ключ к каждому. Я давно желал и желаю обсудить хоть с кем-то хоть какой-нибудь из текстов ДФУ. В его случае хочется именно послушать, какие чувства он вызывает в каждом, а не лезть вперед со своими соображениями. То есть, на уровне интонации он учит еще и скромности.

Короче, 11 апреля в библиотеке Дома творчества Переделкино случится то, о чем я так долго мечтал — в формате местного книжного клуба обсудим «Старый добрый неон» Дэвида Фостера Уоллеса. Если вы, конечно придете (вход бесплатный, по регистрации).

На 83-е рождение Э.Л. мое скромное подношение — про его первый роман и отель Winslow, о котором не очень-то много можно накопать в открытых источниках. Этот текст ничего нового вам не скажет, но если соблаговолите прочитать его до захода солнца, смутные угадывания знакомых образов составят хорошую компанию легкому хмелю почти весенних предчувствий. В конце концов, событие, послужившее поводом к написанию «Эдички» случилось в Нью-Йорке золотой поры, ровно 50 лет назад.

Этот удачный снимок был сделан в декабре 2017 года в «Циолковском» во время презентации одной из последних книг Лимонова «Седого графа сын побочный», в которой он обратился к исследованию своей родословной.

Эдуарда Вениаминовича слушает, притаившись за книжным стеллажом, сам Габриэле д’Аннунцио. А ведь было у них и лёгкое внешнее сходств! И, конечно, оба принадлежали к когорте поэтов-авантюристов, поэтов-воинов, оба были любимцами женщин и прошли искушение радикальной политикой.

В рассказе «Два Милана» о балканских приключениях, вошедшем в сборник «Смрт», Лимонов прямо говорит о том, что был когда-то увлечён д’Аннунцио:

«Услышав "Фиуме" — кровь моя прильнула к моему лицу. Дело в том, что я некоторое время был, что называется, поклонником итальянского писателя, империалиста, воина и авантюриста полковника Габриэле д'Аннунцио. Дэнди и герой Первой мировой войны, д'Аннунцио захватил в сентябре 1919 года хорватский город Фиуме, возглавив восстание чернорубашечников-ветеранов (они назывались "ардити"), и объявил город территорией Италии. К "ардити" присоединились моряки, анархисты, некоторые социалисты»

В «Священных монстрах» д’Аннунцио также упоминается с явным уважением.

Через неделю группа макулатура стартует в колоссальный тур «Современник-2: Возмездие», это запомните хорошо. И если во имя психического здоровья у вас стоит ежедневный лимит на быстрые видео, то заполните его весь просмотром представленного выше.

Зебальд написал книгу, идея которой каждому, наверное, приходила хотя бы раз в жизни: о чем думает этот странный незнакомец, сидящий в отдалении на скамейке вокзала? Из этого праздного вопрошания вышла, как всегда у этого автора, до предела наполненная печалью история — о том, что, в сущности, судьба современного человека есть следствие досадного просчета шапкозакидательских проектов модернизма, что все пошло не так и не туда, и мы вынуждены блуждать в поисках своего назначения, своего места в пространстве, не предполагающем ни того, ни другого.

Герой провел детство приемышем, живя под другим именем, пока не узнал, что зовут его Жак Аустерлиц, а родители, едва ему исполнилось четыре, переправили его в Англию на поезде, эвакуировавшем детей из потенциально уязвимых перед нацистами семей, в основном, конечно, еврейских. С автором он делится попытками прояснить прошлое, найти следы, вспомнить хоть что-то, относящееся ко времени и месту его рождения. Одновременно исследует идею, скрывающуюся за тем или иным архитектурным сооружением, имевшем в прошлом утилитарное значение: крепость, вокзал, дворец юстиции. В любом подобном проекте, обычно склонном поражать монументальностью, сложностью, величием, ему видится сумбурно проявленная воля к власти. Большинство из крепостей, что он изучал, для своего естественного предназначения оказались не пригодны. «Чем мощнее задуманное нами сооружение, тем явственнее степень неуверенности, скрывающейся за ним», — говорит Аустерлиц.

Если составить каталог когда-либо возведенных нами зданий и расположить их в соответствии с размером, станет ясно, что «только служебные постройки, попадающие в раздел строений ниже нормы, такие как охотничья хижина, эрмитаж, домик смотрителя шлюзов, садовый павильон, парковая детская усадьба сообщают, по крайней мере, ощущение мира и покоя». Чем запредельнее масштабы конструкций, тем явственнее «тень будущего разрушения», которую они отбрасывают, будто с самого начала задумывались «с учетом их последующего бытования в виде руины». На примере парижской библиотеки Миттерана, душераздирающей конструкции из четырех циклопических небоскребов, установленных в виде раскрытых книг, герой рассуждает, как в современности выдает себя «официально санкционированная демонстрация все более настойчиво заявляющей о себе потребности положить конец всему, что так или иначе питается жизненными соками прошлого».

Аустерлиц размышляет о природе времени и той точке, в которой находится это прошлое, понимая, что такую едва ли можно представить. То, что указывает на некий линейный ход времени, всегда направлено на перемалывание человека и затирание его следов. Прошлое выглядывает из неожиданных углов, как внезапное озарение, и тогда кажется, что «все моменты времени существуют одновременно». Старые снимки, брошенные предметы, случайная мелодия находят потайные пути к душе того, кто им внимает. Через эту едва уловимую связь ощущается спасительное измерение вечности — той, где живут мотыльки, чей полет оставляет в ночном воздухе фантомные зигзаги, блеск которых виден только глазу человека. Это «явление ирреального в реальном», наблюдаемое нами из-за природных световых эффектов или в глазах любимого человека, и воспаляет в нас «глубочайшие чувства или то, что мы принимаем за таковые».

стрим перед отъездом в долговременный тур — поговорим о том, почему не стоит доверять весне, потрясем старыми-добрыми книгами, сделаем несколько необязательных анонсов, откроем ряд тайн и выведем мерзавцев на чистую воду. Готовьте свои вопросы и пожелания.

Сегодня — в 19-00 мск

https://youtube.com/live/Zb78zwDbX2Y?feature=share

Задать вопрос:
https://www.donationalerts.com/r/kesperanski
https://t.iss.one/decheance/1279

Прочел у Николая Редькина, что в 20 лет он слушал группу White Rose Movement, и удивился. Я делал то же самое примерно в том же возрасте, до сих пор у меня на вконтакте одной из первых добавленных в плейлист песен висит их нуарный хит Testcard Girl. Все в ту пору хотели в 80-е, но эти ребята рвались туда с отчаянной чувственностью, напоминавшей Clock DVA и Duran Duran, а на пике своей славы ездили в тур с Nine Inch Nails. Те человек тридцать, с которыми я был на концерте этой группы в 2008 году в почившем петербургском клубе с прекрасным названием «Ахтунг, Бейби» давно растворились в бездне времен. Помню, как после шоу выпивал с вокалистом и танцевал с клавишницей, стараясь двигаться в ритме большого города. Это был мой первый год в Петербурге, я ещё не до конца облысел, носил кардиганы и по вечерам, бывая слегка навеселе, интенсивно посещал абсолютно любые человеческие сборища. Сумму этих похождений, никогда не приносивших ничего кроме горечи, можно описать строчкой из известной песни The Smiths: «And you go home, and you cry, and you want to die». В ту пору я слушал так много музыки, как никогда не буду позже, надеясь найти в ней не только ключ к постижению современности, но и укрытие от нее. По утрам меня можно было застать притопывающим в такт какой-нибудь песенке в опасной близости к краю платформы на станции метро Проспект Ветеранов, откуда я ехал на работу в газету. В такие моменты изрядно досаждавшее мне чувство отчуждения от самого себя не ослабевало, но сквозь него проникало что-то типа переживания молодости, которое тоже было скорее внешним, но иногда удавалось погреться в его лучах, и не в последнюю очередь благодаря удачно совпавшей с моментом музыке.

Мой любимый фрагмент из «Книги непокоя» Фернандо Пессоа — в двух разных переводах. Первый мне намного ближе, он мелодичнее, в нем на уровне структуры чувствуется что-то беспокойно-морское. Второй — более точный, сухой, отрывистый, но и более доходчивый.

***

Никогда я не стремился стать никем, кроме как мечтателем. Я никогда не прислушивался к тем, кто мне говорил о жизни. Стремился всегда к тому, чего не было там, где я был и к тому, что невозможно вообще. Все, что не является моим, как бы низко оно ни было, для меня всегда было овеяно поэзией. Я никогда не любил ничего, за исключением чего-то несуществующего. Никогда не желал ничего, кроме того, чего и вообразить себе не мог. Ничего не просил от жизни, кроме того, чтобы она просто проходила мимо, а я не ощущал бы ее движения. От любви я требовал только одного: навсегда оставаться далекой мечтой.

(пер. Ирины Фещенко-Скворцовой)

Я никогда не хотел быть чем-то, кроме мечтателя. На того, кто призывал меня жить, я никогда не обращал внимания. Я всегда принадлежал тому, что не находится там, где нахожусь я, и тому, чем я никогда не мог быть. Все то, что мне не принадлежит, каким бы низменным оно ни было, для меня всегда было поэзией. Я никогда ничего не любил. Я никогда не желал ничего, кроме того, чего не мог даже представить. У жизни я только и просил, чтобы она проходила через меня так, чтобы я ее не чувствовал.

(пер. Александр Дунаев)

Таким составом в ближайшее и не самое ближайшее время выступим в ряде крупных городов. Шоу ожидается грандиозным, и хотя не приблизит весну, но и не отдалит ее, а к тому же практически задарма научит стойкости и бескомпромиссному реализму.