Обычный вечер постсоветского андерграунда. Дмитрий Пригов читает стихи, стоя на Сергее Курёхине.

На что мне адская печать
На окровавленные крылья?
Когда приходится кричать,
Мычать, чтоб душу не убили.

Когда задуется свеча
У лебединой нашей песни,
Услышу как бы невзначай —
Христос Воскрес! и ты — воскресни!

Леонид Губанов.

Тем временем, московский Детский театр кукол ставит «Москву-Петушки».

Уверен, это правильно. В непростое время нужно дать возможность детям узнать рецепты «Ханаанского бальзама», «Духа Женевы» и «Слезы комсомолки». Только перед постановщиком стоит важная задача донести до них, что же такое денатурат и дезинсекталь.

«Майк был первым и последним, кто послал на хуй Невзорова. Когда только появилась программа "600 секунд", тот начал снимать сюжет о том, как рок победил коммунизм, разложив при этом христианскую молодёжь, — Невзоров любил такой подход.

И вот Майк стоит на сцене, у него саундчек, а Невзоров начинает ставить свет и орать на всех командным голосом. На что Майк громко говорит в микрофон: "Слушай, иди отсюда на хуй!". Невзоров начинает вопить, что он тут работает и не надо ему мешать. Тогда Майк повторяет: "Иди на хуй, это я здесь работаю, а ты мне мешаешь!". И Невзоров ретировался».

Александр Кушнир. «Майк Науменко. Бегство из зоопарка».

«Сало, гной».

Если в очередной раз кто-нибудь спросит вас: как Владимир Сорокин пишет свои мерзкие книги?,— вот ответ. Прямо на голой женщине. Западный Берлин, 1988 год.

Шучу, конечно. Сорокин пишет свои книги вот так.

Наверное, моё любимое армейское стихотворение. Оно написано в поезде, идущем из Владимира в Моздок. Кроме того, полагаю, что оно одно из немногих, где я не использовал тропы сверх меры и не приплетал рудиментарные смыслы. Василий Розанов по лекалам Рильке называл такую поэзию «исповедальной», да и было в чем исповедаться, по правде говоря.
______________________

впоследствии я провожаю ночь
как прежде загустели волны
брести от остановки прочь
держа прощальные пионы
и мать ответит ерунда
жизнь будет слаще летних ягод
но в неизвестных городах
моих присутствий не застанут

покуда горе застит взгляд
я вспоминаю сонм пожаров
как папиросу мне стрелял
солдат с фамилией Захаров
как видел мартовские сны
в тех электричках что до стрешни
плелись достигнув высоты
но оттого едва ль воскресших

а вера белый мотылёк
где снега простынь на равнинах
все тот же взгляд на потолок
все тот же бог не возлюбил их
все тем же морем проезжать
все те же танцы-реверансы
и время вспять все та же блядь
сегодня донельзя прекрасна

так жизнь вся вынь да перестань
пьянеть под тенью кипариса
как я изнашивал гортань
стихами рыжего бориса
и как из тысячи музык
я избирал ту что подстрочно
иль намекала на разрыв
или царапала язык
либо сводила к многоточью

местоименьям вопреки
поэзия удел спесивых
но палачом своей руки
прости господь я быть не в силах
я знаю как течёт ручей
как корень разрушает землю
извечно ваш увы посмертно
пожизненно увы ничей.

Никогда не понимал ажиотажа вокруг Берберовой. В «Курсив мой» удобоваримые первые 20-30 страниц. Дальше книга ниспадает в сведение счётов. Положа руку на сердце, в отличие от многих деятелей культуры, Берберова искренне восприняла развал империи в качестве личного оскорбления, и, кроме того, там банально много вранья. Отсюда проистекает истерический нарратив её книги.

Лучшая хроника Серебряного века — безусловно, «На берегах Невы» Одоевцевой, любимой ученицы Гумилёва. Помимо исчерпывающе точных характеристик, Одоевцева пользовал модный тогда метод «рваной прозы».

Например, в поэта Кузмина я влюбился задолго до того, как прочитал «Форель разбивает лёд». Мне было достаточно ее характеристики:

Кузмин – король эстетов, законодатель мод и тона. Он – русский Брюммель. У него триста шестьдесят пять жилетов По утрам к нему собираются лицеисты, правоведы и молодые гвардейцы присутствуют при его «petit lever». Он – старообрядец. Его бабушка – еврейка. Он учился у иезуитов. Он служил малым в мучном лабазе. В Париже он танцевал канкан с моделями Тулуз-Лотрека. Он носил вериги и провел два года послушником в итальянском монастыре. У Кузмина – сверхъестественные «византийские глаза». Кузмин – урод.

Где слог найду, чтоб описать прогулку,
Шабли во льду, поджаренную булку
И вишен спелых сладостный агат?
Далек закат, и в море слышен гулко
Плеск тел, чей жар прохладе влаги рад.

Твой нежный взор, лукавый и манящий,—
Как милый вздор комедии звенящей
Иль Мариво капризное перо.
Твой нос Пьерро и губ разрез пьянящий
Мне кружит ум, как «Свадьба Фигаро».

Дух мелочей, прелестных и воздушных,
Любви ночей, то нежащих, то душных,
Веселой легкости бездумного житья!
Ах, верен я, далек чудес послушных,
Твоим цветам, веселая земля!

Кузмин

Октябрьский районный суд Петербурга решил победить постмодернизм, но он не в курсе, что постмодернизм давно победил Россию.

А если серьезно, запрет фильмов Басковой — примета времени.

Кто бы что ни говорил, ключевая функция авангарда — осмысление мейнстрима в понимании повседневности. Той составляющей, что образует время и пространство. Реальность, познаваемая нами после выхода из дома.

Без Басковой невозможен Балабанов, без Малевича — советская живопись, а без Курехина — Ленинградский рок-клуб. Такую роль играли Ходоровски и Дерек Джармен, а кто-то наподобие Лантимоса ушёл в мейнстрим из авангарда, но для меня этот путь сомнителен.

Так или иначе, сама того не осознавая, Россия, запрещая Баскову, лишает собственное бытие контекста, но бытия не существует вне контекста, следовательно, Россия воспроизводит саму себя (здесь уместен комментарий о симулякрах).

Важно отметить, что Баскова — дистиллят авангарда. Хржановский использует личные представления, помноженные на коллективную ответственность «советчины» (это не авангард), Луцик с Саморядовым освоили инструментарий фольклора (это не авангард), а Зельдович привносил в кино кафкианский абсурд (близко, но не авангард), но я едва ли соглашусь, что он уместен в России. Европейский абсурд выходит за рамки повседневности, а русский является её органической частью. Поэтому, Хармс — национальный прозаик, а не андерграунд.

Иначе говоря, всё творчество Басковой можно осмыслить посредством формулы Ролана Барта: Критика не есть наука. Наука изучает смыслы, критика их производит.

Едва ли Октябрьский суд Петербурга размышлял об этом, но, так или иначе, он длит реальность, и она подсказывает ему алгоритмы. Творчество или, если угодно, искусство Басковой — наука. Баскова не строит утопии равно, как и вавилонские башни, она исключает возвышение над формальностью, но она пишет Россию без палитры и кисти. Это особенное мастерство. К сожалению, Октябрьский районный суд с этим не согласен.

Самая наглядная иллюстрация эго Марлона Брандо — это фото 1973 года. На фоне за ним следует скандально известный папарацци Рон Галелла, который скончался 10 дней назад. Он «охотился» за Брандо исключительно в футбольном шлеме после того, как тот однажды ударил фотографа кулаком, сломав ему челюсть и выбив пять зубов.

Кстати, CBS уже анонсировали сериал о создании фильма «Последнее танго в Париже», где в частности, одной из главных тем станет изнасилование Марии Шнайдер Марлоном Брандо в скандальной сцене со сливочным маслом. Чувствую, что за кем-то скоро нагрянет масштабная «отмена», хотя и посмертно.

Одна из немногих живых записей Александра Башлачёва.

1986 год, Петербург, коммуналка Бориса Гребенщикова.

Слово «менестрель» появилось в отечественном лексиконе довольно-таки поздно. К примеру, Тэффи однажды называла менестрелем Максимилиана Волошина, который, при всем уважении, не обладал никакими его характеристиками.

В эстетике Серебряного века менестрелем считался поэт более свободный, нежели собратья по цеху, однако мы же понимаем, сколь это формально. И дело даже не в степени свободы, а скорее в субъективности их биографий. Поставьте на полку Гумилёва, Иванова и Поплавского. И кто из них менестрель? Вот и я о том же.

Я уже писал ранее про Мамлеева и дилетантское использование слова «хтонь». Так вот, менестрель — это триединство христианской лирики, безмеркатильного обожествления собственного образа и фольклорной эстетики.

Башлачёв, череповецкий битник, отдувался в этом за весь отечественный андерграунд вместе взятый, как некогда Борис Рыжий — за трагичность русской поэзии.

Менестрель может быть сколь угодно отрезан от литературных контекстов, но он обязан обладать одним неизбывным свойством — менестрелю вы не можете не верить.

«В чистом поле дожди косые» — безукоризненная поэзия о трагичности русской судьбы. «Ванюша» — о фатальности детской смерти. «Влажный блеск наших глаз» — о влиянии момента, пускай, и в его ситуативной перспективе. «Грибоедовский вальс», как по мне, идеальное осмысление русского генетического кода, потому, такое рваное и нелепое.

Недаром Башлачев повторял: «Хороша любая проповедь, но лишь тогда, когда она – исповедь».