Что ещё для меня оказалось важным.
Странное чувство, когда автора подводят к его работе и просят рассказать "а это про что?". Я изо всех своих самолюбивых жил обожаю говорить про творчество, но ещё-то больше люблю про него слушать. И критику, и вопросы, и похвалу. Удивительно разве? - очень понятно и очень по-человечески. Но вчера, например, растерялась. Почувствовала, что
тут я раздваиваюсь. Одна моя часть начинает бойко выбрасывать из себя фразы про символы, истории из жизни и намёки на контекст, друга трясётся в полуобмороке, не понимая, зачем зрителю навязывать "инсайты", которые толком не оформлены, могут сбить собственный восприятельский прицел и даже совсем заглушить все тонкие настройки. Я уважаю своих зрителей, это основа, без которой было бы трудно что-либо показывать. И вот, в этот самый момент... С одной стороны, вот тебе, девочка, возможность рассказать напрямую о работе, учиться быть в этой авторской позиции, держаться перед аудиторией. С другой... Ну разве я что-то не договорила, когда сочиняла эти изображения?

(А теперь минутка стремных аналогий, но не вписать не могу:
Говорить о значении своей творческой работы, стоя возле неё в выставочном зале для меня на данном этапе, - это почти как раздеться на людях. Вроде бы вот он ты, такой, какой есть, но вот показываешь "ещё больше". Но есть же люди, которые умеют раздеваться со вкусом и удовольствием?..)
Впрочем, это и правда очень стремная аналогия.

Думаю, дело в том, что этот эпизод провоцирует меня вдруг испугаться, что вот он, счастливый момент, когда можно рассказать напрямую всё - всё, что было вложено в мою картинку, но каждое сказанное слово (причём любое, какое ни выбери) становится половой, перестаёт иметь тот вес, который хотелось. Я чувствую себя бесконечно маленькой перед той собой, которая находилась в моменте создания. И так "минута славы" превращается в эпизод ощущения тотальной недостижимости чуда.

Я ни в коем случае не хочу ни обидеть, ни осудить своих внимательных гостей, а могу сейчас только благодарить за любовь и интерес. Шла вчера на открытие выставки в надежде получить совсем новый опыт, попробовать поговорить, может быть, познакомиться, чтобы потом поразмышлять, как дальше быть.

И вот теперь думаю, что это:
Хороший повод поскорее взяться за вышивку текстов.
Хороший повод быть смелее, но спокойнее в такой ситуации в следующий раз.
Хороший повод этот "следующий раз" приблизить.

-Девочка-девочка, что ты делаешь, когда нужно скорее вышивать большую работу?
-Придумываю ирисового Скрипача!

Кадр, на котором всё понятно и непонятно ничего.

Прикрутила канву к подрамнику посмотреть, что вообще получается. За последние три года со мной произошла хорошенькая метаморфоза: я перестала вышивать на пяльцах рисунок, ограниченный кругом пялечной рамки, и осмелилась через это на большие форматы. А еще практически перестала рисовать на ткани весь рисунок заранее. Так и получается, что композиция может легко поменяться в ходе работы. Так было с автопортретом, например. Уже вышивая центр композиции, додумывала, что будет в раме.
В этой, новой, работе по иронии я опять работаю вслепую. Вижу в этом монструозный символизм. Ну, так мне и надо.

А ещё мне фотограф прислал фотографию с выставки. Похожа тут на сытого довольного манула:)

"Ах, как пахнет сирень, но не чувствуешь ты ничего.. "
Город мается, околдованный. Весна проходит по дворам, трогает листки, лепестки, кошачьи спины и крылья птиц.
Серенькое небо, сирые прохожие. Как будто тепло и свет для всего живого: пой да исходи пышностью, соком, сладостью, а мы - нос в шарф, а лучше - под одеяло.

Заставляю себя делать стежки. Пришиваю на серенький лен шелковистые, по-стальному блестящие вставки. Пристрачиваю их на машинке и запрещаю себе считать это упрощением. Целыми днями перерисовываю лица и руки, пытаясь уловить правильное настроение. Дождь колотит в стекло, солнце слепит закатными залпами, нежно шепчутся ветры в кленовых кудрях.

Нести оформленные работы в галерею - это очень - очень волнительно, как будто идёшь на школьный экзамен, в парадной форме и с клубком змей в животе...а потом возвращаться домой очень-очень приятно, так, будто экзамен сдан, результаты ещё ждать, но награды в виде шоколадного мороженого ты уже достоин.

Обнимать друзей и родных на вернисаже - оглушительное торжество. Говорить о работах громко - обжигающее уши занятие, которому нужно учиться.

Перетягиваю вышивки, шью чехлы для переноски, задумчиво брожу по городу с блокнотом, рисую вишневые ветки, яблоневые стволы и архитектуру облаков.

Мои дети сдают экзамены. Я точно знаю, что они справятся, но всё равно зачем-то сжимаю кулаки глубоко в карманах, желая им удачи. Иду по дворам, по древней римской традиции пытаюсь ругаться, но вспоминаю только их смешные и невероятные, мудрые оговорки, яркие вопросы, обезоруживающе честные ответы на моё формальное "как дела?" (Кто кого учит, Екатерина Александровна?) В стройность грамматик вплетаются схемы начертания будущих вышитых текстов, гул майского жука, списки чтения на лето, технический комментарий к будущей композиции на фатине, детское сочинение о первой любви, самые живые, проживаемые слова... молитва о мире.

Вот думаю, не повторить ли авантюру с дневниковым вышиванием

До чего доводит языческое мышление.
Мне кажется, я напророчила этот год. В конце декабря мечтательно рассуждала о том, как круто было придумать иллюстрации к белогвардейским песням на каждый месяц. Сейчас обхватываю руками голову. Безобидное раньше, грустное, милое, ностальгическое оборачивается тревожным. Как будто одни строчки бледнеют, и выделяются, выступают вперёд другие, соседние, на которые раньше как-то будто не падало смысловое ударение.
Вместо "И бьюсь об заклад, ты нигде не видел таких красивых тропических птиц" - "и там, облачаясь в свои доспехи, она созывает свои войска" ("Шпана"), вместо "Я хочу нравиться тебе, потому что лето, и эти вишни цветут белоснежным цветом" - "белый пух на проспектах, как белый саван, застилает глаза мне и вяжет руки".
И так я могу написать про каждую (каждую!) страницу. А сентябрь говорит: "опять разыгралась война в отдалённых селеньях" (а я хотела, " и мальчик матрос, очарованный, как сновиденьем, снял бескозырку и тихо стоит на корме"). А октябрь - "но я приду к тебе в образе смерти, и ты свои сомненья развеешь. Ты посмотришь на пустые ладони и поймёшь, что ничего не имеешь". (а я так люблю возвышать голос, напевая "ты владеешь серебряной бухтой, затерявшейся в снах анемоны, и сердцем великого инки, и золотом царской короны".
Я возьму эти листы, заклею их или вырву, нарисую что-то другое, где не смогу видеть этот ужас

Ах, да, дневник

Когда буду вешать эту работу, обязательно нужно будет направить на неё какой-нибудь источник света. Пока работаю под лампой и периодически зачарованно подвисаю: как горят красные нитки

Схематично перенесла композицию в блокнот и разбила на девять квадратов. Теперь, сдвигая пяльцы, каждый раз отмечаю сделанный фрагмент. Сейчас готовы 4/9.

6/9