Хотела-собиралась опубликовать этот текст в конце декабря, но, как обычно, начиталась чужих итогов и затухла, а он так и остался сыроватым обрывком.

Зато сейчас я проживаю трудные и счастливые мысли, и без этого текста, возможно, будет непонятно ничего из того, что будет здесь появляться дальше. Так что все-таки:

Год начался с персональной выставки "Метаформозы", которая отвлекла меня от горевания по закрытию "Нигде Кроме". Выставка не только стала моим протестным жестом навстречу потере, но ещё как-то хорошо и верно собрала вместе всё, чему я научилась в общении с людьми из Моссельпрома. С этой выставки по-особенному зазвучали наши разговоры с теми, кого я считала учителями, а теперь смею называть друзьями.
В этому году я обещала себе больше делать работы, чем подаваться на выставки, и получилось ровно так. "Геройский прыжок лосося", "Источник", два крупных вышитых заказа, восемь небольших, некоторое количество брошечных персонажей (я насчитала 5 новых сказок, вот это да!), наконец собранные и вышитые тексты к "Источнику" и "Рождению и Великому покою" - это больше, чем я могла бы себе представить, больше, чем могла бы надеяться при нынешнем темпе жизни.
Выставок всеми правдами и неправдами получилось шесть, и к концу года я пришла в состояние усталости и разочарования от них. Я больше не довольна тем, где и как висят мои работы, и перестала это недовольство в себе давить и замалчивать.

Вспоминаю эпизод из начальной школы, когда за английский текстовый диктант Татьяна Тихоновна справедливо влепила мне первую в жизни двойку. Я злилась и говорила, что больше к ТТ на уроки не пойду (это вообще была глобальная проблема: я могла в одном тексте одно слово написать три раза по-разному, а если диктовали на русском, давала фантастически вольный перевод, ну и просто с трудом сосредотачивалась, паниковала и не успевала за мыслью). Как мне было жалко себя, сколько гордости было в этой жалости! Как хотелось отвернуться от двойки, как будто она не моя.

И моя мудрая мама тогда сказала то, что я повторяю себе сейчас: нужно начать учиться, как будто ничего не знаешь. Прийти на урок и начать с нуля. Заново открыть учебник, попробовать честно заучить список слов и выражений, понять, чего от тебя ждут, вместо торопливого грязного письма.

Я помню, как меня это шокировало. Я и правда думала, что знаю очень много и умею очень много, я не соглашалась с ошибками несмотря на их очевидность.

И теперь, вытаскивая себя из болота потерянности и недовольства, неуверенности и безнадеги, я благодарю маму за тот разговор и думаю, что и теперь нужно начинать с нуля. Как будто конкурсы и выставки - не вершина, на которую я взбиралась, а важный опыт, который - только сопровождение, только окружение главного процесса.

Я хочу тотально пересмотреть своё понимание, свой язык, дать систему тому, что придумала раньше. Мне дорого обходится смирение перед этими процессами. Хочу отпустить это и научиться двигаться на новом уровне. Потому что мои вышивки нуждаются в этом. Впереди полнейшая неизвестность и много работы, такой, какую я наверное и представить не могу, но в которую очень хочу погрузиться. Надеюсь, меня ждут важные разговоры, воспитательное слушание, чтение и жизнестроительное написание текстов. Самое главное, что у меня вообще нет страха ошибиться.

Этот текст я писала в декабре, а потом со мной стало случаться чудо за чудом. Так я оказалась студенткой 4 потока школы современного искусства ШОВ. Теперь у меня есть растущий список литературы и кино, неофитская очарованность преподавателями и учебным планом, вскипающая под конец каждой лекции голова и одно единственное сожаление - что учёба дистанционная.

А вообще, никогда ещё, кажется, я так сильно не сомневалась во всем, что делаю. Это вообще-то хороший знак, даже очень, но, как говорит двухлетняя Юточка, мне как-то не по себе

Вчера в Смартклубе говорили о Уильяме Блейке и о его "Исааке Ньютоне". Сколько ассоциаций в нас пробудилось с первого взгляда на этот необыкновенный портрет! Первобытный человек, занятый наскальной живописью, нелепый моллюск, Адам, покинувший рай и оказавшийся в одиночестве перед лицом космической пустоты... Мы отмечали плавность линий и шершавость фактуры, чёткое геометрическое разделение композиции, перекликающееся с призмой, образуемой линиями рук учёного, и чертежом, а также странность пропорций человеческой фигуры. Однако дефекты рисунка не вызывали ни возмущения, ни отвращения. Куда важнее были вопросы: почему так необычно - обнажённым - изображён известный учёный? Что окружает его? Морской риф и глубины океана? Самый край земли и бескрайний Космос? Почему Исаак Ньютон, великий учёный, новатор своего времени, изображён именно так? В скрюченной позе, напряжённый, в процессе черчения? Картина вызвала любопытство, недоумение, ощущение авторской иронии, восхищение, дискомфорт, умиротворение и трепет - словом, противоречивые чувства.
Чем же занят человек на картине?
Конечно, всё наше внимание сосредотачивается на фигуре Ньютона, погруженного в работу. Прозвучало предположение, что художник намеренно изобразил своего героя в атлетической форме, стремясь таким образом передать силу его ума. Учёный строит модель мироздания, он очень сосредоточен. Его поза в линиях вторит рисунку на свитке. Диагональ света на полотне направлена к свитку - художник подчёркивает важность этого элемента, фиксирует значимость момента интеллектуального труда. И может быть поэтому свет отражен и на лице Ньютона. Тот буквально озарен собственной идеей. Он, как кладоискатель, который нашёл сокровище - истинное знание. Герой заключён в геометрическую формулу волей художника, и он же сам создаёт геометрическое разрешение, выводит закономерность из хаоса, противостоит темноте неведомого. И когда мы обсуждали всё это, казалось, что весь круг участников интуитивно стремится понять, защитить труд Ньютона, его упрямой попытки проверить алгеброй гармонию - тщетной попытки. Это его стремление одновременно вызывает понимание, но и отталкивает, во многом потому что сам Уильям Блейк был на стороне непостижимого Мироздания.
На третьем круге обсуждения мы пробовали ответить на вопрос: есть ли границы допустимого в творчестве?
Конечно, трудно ответить однозначно. Разумеется, есть границы холста, материалы для живописи имеют свойство кончаться. То, что способна выразить музыка, недоступно языку живописи и скульптуры, и сами мы подчас устанавливаем себе границы, растущие из личных страхов и сомнений, либо навязанные обществом. Сама человеческая жизнь конечна. Эпоха диктует творцу правила игры, цензурируя и отвергая, хотя, конечно же, очень хочется верить, что в этом и есть задача автора: разрушать границы, творить так, будто их не существует.
Разговор получился сложный, но живой, порождающий новые поводы для размышлений.
Спасибо!

-Мама, а что умеет делать болячка?
-Ничего - умеет заживать.
Я отвечаю не задумываясь, она переспрашивает:
-Чем она умеет заживать?
И пока я рассказываю про кровь, что она постепенно превращается в защитную корочку, которую лучше не трогать совсем, потому что под ней кожа лучше отдыхает и восстанавливается, сквозь неловкие лексические сцепления удивляюсь себе:
Почему я не сказала Юте, что болячка болит, кровит или учит осторожности? Почему первая взрослая мысль - "ничего она не умеет", но уж если болячке все-таки что-то уметь, то конечно - заживать?..