Всем известен миф о прекрасном юноше, который целыми днями напролёт глядел на своё отражение в ручье, любуясь своей красотой. В конце концов, заглядевшись, он упал в воду и захлебнулся. На берегу же вырос цветок, названный в память погибшего.

Когда Нарцисс погиб, нимфы леса — дриады — заметили, что пресная вода в ручье сделалась от слёз солёной.

— О чём ты плачешь? — спросили у него дриады.

— Я оплакиваю Нарцисса, — отвечал ручей.

— Неудивительно, — сказали дриады. — В конце концов, мы ведь всегда бежали за ним вслед, когда он проходил по лесу, а ты — единственный, кто видел его красоту вблизи.

— А он был красив? — спросил тогда ручей.

— Да кто же лучше тебя может судить об этом? — удивились лесные нимфы. — Не на твоём ли берегу, склонившись не над твоими ли водами, проводил он дни?

Ручей долго молчал и наконец ответил:

— Я плачу по Нарциссу, хотя никогда не понимал, что он — прекрасен. Я плачу потому, что всякий раз, когда он опускался на мой берег и склонялся над моими водами, в глубине его глаз отражалась моя красота.

Оскар Уайльд

Но давайте вернёмся к тексту. Вот он. Текст про юную невзаимность, про вовремя остановленную невразумительность. Неуклюжий, вымученный, текст, к которому неприятно прикасаться, такой он по-детски правдивый.
Читаем:

Ничего же не было!

Эта история примитивна, как стихи старшеклассницы. И пронзительна, как первый младенческий вдох.

Всё условно: рельсы - рельсы - шпалы - шпалы...
Всё понарошку: поезд и перрон, пассажир и машинист
Но ожог - ожог настоящий.

Забытые на скамейке,
Слишком гордые чтобы смотреть в одну сторону На самом деле не имеющие зрения чтобы увидеть друг друга на самом деле
Молчаливые, как египетские рельефы
Лоскуты, не знающие направления иглы

Я разделяю их, и зловещая тень крылатого поезда больше никому не угрожает. Он летит нежным призраком позднего детства, раннего юношества, оставаясь легендой, далёким стуком чужого сердца.

Они будут счастливы и даже когда-нибудь найдут имена, чтобы сказать о (не)случившейся катастрофе.
Потому что любви хватит на всех.

Хватит. Было.

Вышиваю слово за словом, разрываю ткань в лоскуты и строчу на машинке, полупрозрачно подчеркивая каждую строчку. Цепляюсь взглядом за убегающие под лапку "вещая", "боль" "лю.. бо.. му..", "да.. сту... чу.. се...", "ком-", "гор-"...

Печатаю набранный текст ещё раз.
Разрезаю его на слова и знаки препинания. Стыд, упрямство, жертвенность, кокетство, наивность, радость, ярость, нежность, любопытство, отчаяние теперь можно перетасовать, поменять местами. Более того, я сделаю это дважды. Развожу реальность на два смысловых рукава, на счастье и несчастье.

Finita la tragedia:

Ничего не было!
Слишком гордые, не имеющие зрения чужого сердца, молчаливые, как египетские рельефы, знающие о случившейся катастрофе, будут на скамейке смотреть призраком позднего детства, раннего юношества. Зловещая тень иглы, настоящий ожог, лоскуты, поезд и перрон, пассажир и машинист крылатого поезда, рельсы - рельсы - шпалы - шпалы.. - я разделяю их.
Эта история примитивна: стихи старшеклассницы, имена любви, направления в одну сторону, первый ожог - но всё было на самом деле. Младенческий вдох не понарошку. Хватит.

Finita la comedia:

Всё на самом деле было. История крылатого сердца, стихи детства, не имеющие зрения позднего юношества. Первый младенческий вдох любви настоящий. Знающие когда-нибудь найдут направления чтобы смотреть в одну сторону, чтобы увидеть гордые египетские рельефы иглы, ожог, лоскуты, поезда далёким призраком, легендой о неслучившейся катастрофе. Эта зловещая тень слишком примитивно и не угрожает нежным. Они будут счастливы.

Первый текст складывать было легко, и он немного похож на первоначальный. Второй вязнет на зубах даже сейчас, когда я его перепечатываю из блокнота. А туда он попал после многих редакций, переписывания, вышивания, выкладывания, приметывания и сострачивания, после многих перечитываний и достаточно мучительного утверждения. Он то, что я бы определила как "ну это уж слишком".

Оглядывая весь этот процесс пережевывания и рассасывания, думаю, как все-таки текучи словесные формы. Оторви существительное единственного числа родительного падежа, удобри контекстом (компостом!), и оно отрастит множественное число, пустит крепкие корни именительного падежа. Нужно поставить драматическую точку, и глагол в форме будущего времени третьего лица единственного числа изъявительного наклонения превращается в предикатив, требование прекратить... Или все-таки остаётся собой и снова даёт утешительное обещание "хватит, непременно хватит, на всех"?
Жаль, теряется ритм первого текста, постепенно набивает оскомину это "было - не было". Но что поделать! Ни один из этих "рукавов" не создаёт живых лебедей или озёр, сколько органики в него ни вкладывай.

Живым было пламя, кусавшее льняной лоскуток. Живым остался след каблучка на фатине. Живой останется тень крылатого поезда, скользящего по струне.

⬆️ Большой текст для тех, кто любит большие тексты.

Тут про работу, которая с завтрашнего дня будет на выставке в Нигде Кроме 😌

В прошедший вторник мы обсуждали полотно Диего Веласкеса "Пряхи" или "Миф об Арахне". Это сложная композиция, заключающая сразу несколько планов, находящихся во взаимодействии, которое имеет множество толкований. Многосюжетность, мастерски выстроенный ритм цветовых пятен, света и теней, метафоричные детали вызвали у гостей вечера самые разные чувства, от восхищения до замешательства, от неподдельного желания вглядываться и разгадывать сюжет до раздражения. Многие отмечали, что полотно звучит механически и человечески, в сочетании жужжания прялки, женских голосов и шелеста тканей.
О чем же эта картина? - идей было много. Кто-то увидел в пряхах и богато одетых дамах историю о тех, кто создаёт, и тех, кто потребляет. Кто-то отмечал театрализованность композиции, и то, что картина напоминает нам, зрителям, о том, что все мы - актёры. Кто-то говорил, что Веласкес поместил на первый план "живую жизнь", простых ремесленниц, отделив их от недосягаемого мира высокого искусства, и мы видели в этом некий "закон природы", данность, которая принимается по своей сути. Кто-то отмечал, что эта картина представляет собой "женский" мир, а для кого-то пряхи казались теми самыми парками из античной мифологии, которые прядут, отмеряют и обрезают нити человеческих жизней. (И тогда, если человеческая жизнь есть спряденная нить, то впору задуматься, частью какого полотна она станет? И Веласкес пишет такое обилие тканей: тяжелый занавес, простые рабочие рубахи, роскошные ленты и юбки, невнятный ворох тряпья, даже висящую на стене кудель, нерожденные нити, как бы намекая на множество судеб, таких разных, таких настоящих). Конечно, перед нами две реальности, и одна работает на другую. Эта картина о творцах и творениях, об искусстве, о том, как оно создаётся и как действует на человека, о том, как мифология продолжается в жизни, воплощаясь в мире вещей и увлекая своего зрителя в иные миры. 
И конечно нельзя не согласиться с тем, что сквозь время "Пряхи" не теряют свою актуальность. Помимо того, что это абсолютный шедевр живописи, картина заставляет нас задавать множество вопросов:
Почему гобелен на заднем плане так похож на "Похищение Европы" Тициана? Почему ноги у прях так бесстыдно открыты, если во время создания картины это было мягко говоря непринято? Как все-таки соотносятся сюжет Веласкеса и печальная история Арахны? Что в этом полотне находили для себя покровители художника, его современники? Какой смысл сюда вложил сам автор?
Такой получился разговор о ремесле и искусстве, о власти и труде, о жизни и смерти, о вечности.
Спасибо!