Стихи выходят по мере появления

- Кто шумел, пока наши люди спали?
Наши сны приятны, а ночи длинны.

- Бодрствуй! Теперь до сна ли?
Жизнь встает из горячей глины.

*Звёзды расплавило, светит, как днём.
Люди спросонья, прикрыться нечем,
Жмутся толпой, глядят недоверчиво.

- Когда-то мы тоже вели разговоры,
Думали много, и много - напрасно.
Мысли прятались от нас, как воры,
И у всех останавливались на разном.

- Жалкие крохи прозрений первых,
Как еду бедняки запасают впрок.

- Мы не могли, расшалились нервы,
А идеи сцепились в тугой и тяжёлый клубок...

...но потом, как из летней ночной прохлады,
от жара спасая и добрых, и злых,
сон опустился, и мы были рады,
и он развязал узлы.

- Блажен в смирении, как в тире мишень,
Здоровый дух всегда в равновесии.
Это в твоём отношении
Больше всего и бесит.

Старые цепи на шее, как цацки,
Носишь гордо, как носят рабы.
По-настоящему помощь братская -
Вместе ловить мертвяков сбежавших
И заколачивать их в гробы.

- Ах труд философский,
Бесценный труд,
Пожить бы немного без дельных советов!
Слово не действует если бьют.
К тому же мы не давали присягу
Верности силам света.

- Нет, я признаю ваше право на сон,
Всё таки дар милосердной природы,
А с ней мы ругаемся только за снедь.
Но истина тоже явленье природы,
И гром не спрашивает когда греметь.

*Земля под ногами зашевелилась,
Небо упало, как с жопы штаны.
**Сделали вид, что удивлены.

- Мы просто заботимся друг о друге,
Разве преступна забота о ближнем?
Ад не резиновый, мы на последнем круге.
Отец за сына, сын за отца,
Тянет, как ржавый гвоздь пассатижей.
Я просто хочу дотерпеть до конца.

- Но смерть не предполагает конец
Для тех, кто даже не начал.
Внук за бабку, за сына отец,
Умный за глупого скажет глупо.
Будто ожогом луча под лупой
Звёзды плавят лица из воска,
И проступает внутренний мир
Узников старых картин Босха.

Поровну делим заслуги и почести,
Хорошие новости, муки совести,
И чтобы считать было проще
Подлости тоже общие.

Золотой бычок обратился в пыль,
А всего-то вещь брали на ночь мы.
Потереть рога и послушать быль
Про удачный мир, но про сказочный.

Про кулачный бой с червоточиной,
Смертный бой за жизнь - не жестоко ли?
Жертва очень уж неразборчива,
Значит бьют её или прокляли.

Сдачи дать не мог, значит грешен он,
Деток так приучали издавна.
Видел зубы собаки бешеной,
Щупал жопой их, значит выстрадал.

Видел жерло - мой светоносный храм,
Где топку топили в слезах неимущие,
А деды шептали секреты отцам,
Что прошлого нет, что есть только будущее.

Слепой монах увидел сон.
Во сне он видел, как вчера,
Когда блестели вечера
Над старым домом, где он жил.

Во сне красивая, как чёрт,
Спросила: «В чём ты, мой монах?
Не может божий человек
Ходить везде одетым в страх.»
Звенел тоской над домом век,
И шевелилась глубина
Сыта, тревожна и темна.
На ощупь ищется ответ,
Когда на глаз ответа нет.

Монаху ряса жмёт во сне,
Молил монах слезой звеня:
Пути господни не по мне,
Готовьте женщин для меня!
А высший дух все это слушал,
Краснея в небе, как всегда.
От высших душ поменьше душам
В наследство только боль стыда.

Весёлый бред шальных фантазий
Для доживающих старух.
Поющий еретик заразен,
Поэтому поёт не вслух.

Поёт комические песни
О погибающих, любя,
Голосом чужих болезней
Про самого себя.

Про хорошее. 2

Летом шли дожди, зимой мели метели,
И под страхом смерти делали детей
Человек чудесный и человек без цели.
Телу не прикажешь: тело, молодей!

Вышла из пустыни ты, море переплыл он,
Огород пололи ради мать-капусты,
Жили полной жизнью и не скучно было,
Научились верить обещаньям устным

Этот разговор не для чужих говорен.
Избранному дарят не волшебную сову,
А всего-то шанс переплывая море
Чудом удержаться на плаву,

Не мерить рост свой ото лба другого,
Природа врёт, и в суете перипетий
За раз ровняет молотком помногу
Хребтов согнувшихся в пути

Людей борьбы, умевших жить короче
Раздаст на почести, как щедр дождь на капли.
Пусть камень не мечи, а капля точит,
На силу сильный неподатлив.

Конец один. И он хороший.
Неотвратимый, как пора для старика.
Прикажешь телу: стань моложе,
И новое придёт издалека

Окна замка выходили на болото,
Из личных вещей был один дуршлаг.
Грустила принцесса, ждала Ланцелота...
Плюнула, и сама ушла.

Зачарованный лес не такой и страшный,
Ей показалось — лес как лес.
Зря она столько печалилась в башне,
Но это судьба принцесс.

Проще было когда пороли
Не лёгкая ноша — достоинство.
Тяжело с непривычки на воле,
И перед драконом совестно.

Среднего роста и веса,
Вместо лица - пятно,
Откуда-то вышел из леса,
Времени было полно.

Он шёл, потирая руки,
Удовлетворенный и злой.
Средней длины его руки
Измазаны черной золой.

Догоняя меня у двери,
Глупый, он думал, что
Другие опасные звери
Не носят такие пальто.

Среднего роста и веса,
Вместо лица - пятно,
Я выбираюсь из леса,
Мне от чего-то смешно.

Глазами и прочим стреляла она,
Особенно прочим, и редко мимо.
Делала то, для чего рождена:
Любила себя и была любимой.

Смелость, с которой она выставлялась,
Могла бы спасти погибающий мир.
Лёжа под юбкой давили на жалость:
Ты в ответе за нас командир.

Сколько тяжёлых, как ноша, вздохов
Поместится в женской сумочке суток? -
Спрашивал гордый счастливец, угрохав
Всю свою жизнь на счастливый желудок.

Солнце зарезали злые убийцы,
Но кровь золотую пил не я ли?
Нашим девизом можно гордиться:
Бей своих, чтоб чужие смеялись.

Явь и мечта срастались по шву,
Как небо с железом крыш.
Зло заливалось: «Я тут живу.
И как ты меня победишь?»

Я чёрная стужа в четыре утра,
Во дворе без луны, фонарей,
И случай, которому скажут ура,
Добежав в темноте до дверей.

Я чёрная яма колодца колец,
Гипнотических глаз голубых,
Намёк на самое то из наследств,
Что не хочется брать у родных.

За лукавые речи покаюсь я.
Но вину разобьём пополам.
Разве можно, когда мы ругаемся,
Различить нас по голосам?

Разве братья единственной матери
Виноваты в схожести лиц?
Все мы вынужденные писатели
Оправданий бессчётных страниц.

Я далёкий мистический отзвук
Неразгаданных мыслей твоих,
Пуля, выпущенная в воздух,
Поразившая сразу двоих.

Полный провал – не повод для грусти,
Это всего лишь старый обычай.
Ждать когда поболит и отпустит,
В рану от скуки окурками тыча.

Холодом выла осенняя песня,
Что непременно будет покой,
Выла, как воет недобрый вестник,
Проникновенно и с добротой.

Я на успех не рассчитывал толком,
Интересуясь чужими надеждами,
У старика, что в тюремных наколках,
Тюрьму и суму рисовал неизбежными.

Пусть узы окрепнут от боли, но будет
Звучать в унисон ей циничный смешок.
Только самые близкие люди
Могут думать о нас хорошо,

И выручать из беды за спасибо,
Дорогами света выстраивать связь,
С теми, кому стало невыносимо
Жить ничего не боясь.

Сизиф стоит и хлопает ушами.
С одной стороны, дело не идёт,
С другой, дела не делаются сами.
Стоять нельзя, а носишь – идиот.

Нельзя смотреть на дело так серьёзно,
Большие мысли не уместятся.
Сизиф переболел болезнью звёздной,
Теперь он наш работник месяца.

Работать хорошо – тяжелый труд,
Гордость одна его грела.
Работать, пока не убьют,
А больше тут нечего делать.

Хорошее время, доброе,
Время сытого торжества,
Из груди вырываются коброй
Ядовитые, злые слова.

Голод, холод, зимняя стужа,
И всё как одно на душе.
Неизбытый за ужином ужас,
В отраженье лица на ноже.

Эта старая песня стара,
Как играющих слов ремесло.
Вить веревки из них до утра,
И надеяться чтобы спасло.

Только добрые слезы не жалки,
Но и пользы от них никакой.
Трудно любить из-под палки,
При этом дружить с головой.

Как наглый росток от избытка азарта,
Нет-нет да и вырастет между камней,
Растёт очевидное. Может быть, завтра
Оно постучится в окно и ко мне.

В темпе лукавого джина из водки,
Проскакивая между машущих лезвий,
Бежит очевидность на ножках коротких,
Бросаться в глаза мои гордые, трезвые.

Друг другу навстречу (а встреч будет много)
Кольца дорог разомкнулись, как стих,
И неподвижная статуя бога,
Чтобы кивнуть, шевельнулась на миг.

Не радости ради – пройдёт и предаст –
Точки над «i» расставляют из принципа.
Я носил их в мешке, как балласт,
Но потом надоело и высыпал.

Легковесный теперь, как воздушный шар,
Обречённый сказать и уйти,
Это сила могучих целительных чар,
Обновляющих душу в пути.

Не шагом от пятки, тяжёлым, как горе,
А на носках, как бегут по воде,
Ушёл человек и забрал с собой море,
И небо, как шляпу, надел.

Ночь, как водится во время звездопада,
Ясностью черна, и чёрным блещет,
Таких чернот боятся черти ада,
Потому что вечность пугало похлеще.

Дар не бояться у прибитых роком,
Кому руками голыми ловить звезду,
Боязнь пространства выйдет боком,
Потому что звезды ловят на ходу.

И он поймал, через плечо поплевав,
Схватил судьбу за торчащие рога скуки,
Борьба за право считать, что прав
Хороший повод распускать руки.

Врозь чтобы руки, а не по швам,
На манер самолёта, которому прыти
Хватает пощупать крылом облака,
А человеку в окошко вылететь

Полным раскаяния за насущную болтовню,
Неотвратимую, как причинная связь,
Как песни, чтобы не кричать, поют
Летающие люди, на лету храбрясь.

Который раз, закону камня вопреки,
Лазейки находить, да крыть не в масть.
И к удивленью заскучавшей публики
На землю падая, в землю не попасть.

Повелитель Олимпа по праву
Воздаёт тебе, смертный, и так
Ты стяжал непомерную славу,
Её хватит на десять Итак,

Но влечёт череда приключений.
Что пожнёшь ты мечом, то и сей.
Вот и остров, как будто ничейный,
Для стараний твоих, Одиссей.

Интуиции, жанра законы,
Говорили не в пользу матросов.
Они с тобой долго знакомы,
И царя не покинешь без спроса.

Передышку устроили в доме
Людоеда, совравшего вам.
Уже третий бедняга стонет,
Перекушенный пополам.

Ах, он много товарищей слопал,
Прежде чем, покалечив его,
Вы сумели сбежать от циклопа.
Не украли, считай, ничего.

Корабли отставали от берега,
Но ты не унимался, крича.
В пораженье дразниться — истерика,
Лучше бы не болтал сгоряча.

И пускай великан вас не сцапал,
Кроме роста, физических сил,
У циклопа влиятельный папа,
Вот он всех вас нашёл и добил.

Столько минуло лет и событий
Одиссей, многоумный, никак
Мимо чудищ не может проплыть и
Избежать попаданья впросак.

Нет, конечно, боги жестоки,
И судьбу для героя творя,
Избывают свои же пороки,
Но всегда половина — твоя.

Приключение кончится рано
Или поздно, как всякая блажь.
И не спросит никто капитана,
Куда пропал экипаж.

В картину сгодятся любые краски: пожары адские, кущи райские. Художник рисует, и оживает демон. Опасный человек заигрывает с опасной темой.

Работа кипит, и улыбка под кистью всё больше похожа на хитрую лисью. Чудовищ рисуют, чтобы заклясть, в итоге к ним попадают в пасть. Грызут их в отместку, прям до кости, но чудовищам любое внимание льстит.

Виновата любовь, её губы сжатые в свист — это время летит, пока мазохист и садист в надежде на свой гармоничный союз тратят себя и пытаются выйти в плюс. Бегут от тоски, от неискренней позы ханжей, поделивших мораль на паи, бегут, потому что любовь — это розыск человека с комплексами похожими на твои.

Отсюда повадки, лицо, овал — глядя на нас, не поймёшь, кто кого рисовал. А время уходит. А с ним и любовный трепет. Сначала художник творит, потом терпит. Пытается выйти в финал, за финал отвечать ему: хэппи энд щадящий или гибель всему. Вот чудовище побеждает, вот валяется — кол в груди.

Это авторский произвол, а раз так, добро победит.

До времени спрячется на листе холста, за забором букв или в песенке про Христа. Этого добра столько, что с планеты не извести, чудище век разменяет, и прощай-прости, дорогой, куда тебе против книг? Их миллион с копейками, да столько не надо их. За тысячелетия горькие, с хождениями по дну, всё сатанинское войско не могло одолеть одну.