Дурной утопист, так же как и хороший, считает желательным исправить естественную реальность, которая замыкает людей в границы разных языков, препятствуя их общению. Дурной утопист полагает, что поскольку это желательно, то и возможно, а отсюда лишь шаг до мысли, что и легко.

Конца нет морю. Рыбе нет конца,
зеленый змей от края и до края,
в морях зеленых землю запирая,
ее сжимает силою кольца.
Хватает хвост безмерный цепкий рот,
края смыкая. Бури, ярость, тени
и отраженья сотен отражений
кольцом людской обхватывают род.
Двуглав, как амфисбена. Счету нет
глазам, в глаза взирающим без страха.
И головы упорно ищут след
цепей войны и проклятого праха.
Но ведали в Исландии, что море,
увидев Змея, канет в толще льдов
и облаченный в ногти мертвецов
проклятый челн качнется на просторе.
Чудовища немыслимая тень
над бледною землею вознесется,
и кончится, коль Волк обрушит солнце,
неназванными сумерками день.
Страшит нас образ безобразной твари,
что видел я в предутреннем кошмаре.

После паломничества по достоевским местам обязательно завершите день в Мариинском театре, послушав оперу по мотивам романа «Игрок» на либретто и музыку Сергея Прокофьева. Хотя сюжет и персонажи те же, происходящее на сцене мало связано с романом Достоевского, по крайней мере, насколько я помню: фарсовые ситуации, запутанные интриги и карикатуры в изобилии, а драма сменяется смехом. Но музыка великолепна, голоса прекрасны, оркестр первоклассный, а головокружительный барочный стиль зала идеально сочетается с происходящим на сцене.

Единственной подлинно достоевской фигурой был дирижер Валерий Гергиев с его неистовым взглядом и жестами, которые плавно переходили от сдержанности к судорожности, от деликатности к жестокости, от шока к экстазу, без каких-либо переходов, выделяя каждый инструмент и приводя зрителей, музыкантов, певцов (и даже билетеров) в состояние неистового благоговения и тревоги. В последний раз, когда я видел Гергиева в Зальцбурге, у него были длинные волосы и многодневная борода; теперь его волосы аккуратно подстрижены и он чисто выбрит, но, дирижируя оркестром, он остается неистовым человеком, всегда выходящим за рамки партитуры, хтоническим существом, беседующим с тревожными глубинами человеческой души, способным превратить концерт или оперу в поразительный ритуал. Один из его знакомых заверил меня, что в остальное время он совершенно обычный человек, который любит полакомиться вкуснейшим белым лососем в одном из своих ресторанов в Санкт-Петербурге.

Я жажду имя каждое прожить, 
Каким издревле пламя мирозданья 
Тела и вещи смертных наделило:
«Скала», «удача», «память», суть». 
Я жажду слова каждого коснуться, 
Которыми напрасно я пытался 
Украсть тебя у боли ежедневной. 
Во мраморе, где боги обитали, 
Лишь камни гладкие да пустота - 
Так в теле нашем духа не хватает.
Но смерти я страшусь, не утвердив 
Тебя как город в мире человечьем. 
Я жажду, чтобы ты жила в веках
Единственной поэмою на свете.