«Terra Nullius», Егана Джаббарова

На этой неделе мне удалось не только дочитать новый роман Еганы, но и сходить с ней на онлайн-встречу (это было очень здорово). Хочу рассказать, что откопалось в романе в ходе собственных размышлений и совместных обсуждений.

Про что роман

Новый роман по-прежнему является автофикшном, который повествует об утрате дома и памяти, с ним связанной. Главная героиня, вынужденная иммигрировать из родного города и страны, рассуждает о домах, попадающихся на её пути: от оранжевого контейнера в лагере беженцев в Берлине до грузинского дома в посёлке Земо-Кулари, в котором выросла её семья. Параллельно с веткой героини развиваются ветки других людей: из этой тесной связи рождается размышление о наследственной «бездомности».

Автофикшн

Третий роман продолжает замысел первых двух: «Руки женщин моей семьи были не для письма» и «Дуа за неверного». На встрече Егана упоминала, что, написав «Руки», она поняла, что ей этого не достаточно, из чего родилась вся трилогия. Каждую книгу можно читать по отдельности, однако прочтение всех трёх даёт наиболее целостное понимание и то самое ощущение общей болючести, пронизывающее опыт героини, который она вложила в свою прозу.

Персонажи

Из-за автофикциональной составляющей большинство персонажей взяты из реальной жизни. Это члены семьи, знакомые, друзья. Есть в жизни Еганы и те, кто не хочет появляться в прозе авторки, поэтому они остаются за кадром. Так, моё ощущение того, что в «Дуа» не хватало подробностей о сестре Еганы, не было обманчивым: это та часть жизни, которую авторка, посоветовавшись, решила не освещать.

Повествование

Две разные истории, как я уже упоминала выше, перемежаются в книге, идут параллельно друг другу. Название глав здесь отсылает к тюркским балладам и сказаниям, именуясь, например, «Сказание о грузинском доме» или «Как Фарман покидал дом». Мне подсказали на встрече, что этот приём может отсылать к таким тюркским авторам, как Низами Гянджеви и Алишер Навои.

Terra Nullius

Название романа и сама фраза ("ничья земля" в переводе) берут начало из колонизаторских времен, когда не захваченные никакими государствами земли, принадлежащие коренным народам, считались незанятыми, пустыми. Авторка же здесь переосмысляет это понятие, наделяя его свойством того, что нельзя отобрать. В тексте эта земля принимает всех отвергнутых и изгнанных и убирает любые барьеры взаимодействия (деньги, границы, язык).

Дом и память

В романе рассуждается об этих двух понятиях, как о смежных. Дом — это место, стены которого не только защищают от непогоды, но и хранят воспоминания тех, кого они когда-либо видели. Дома вещи умеют говорить и напоминать, а воздух пронизан всеми теми запахами, которые царят в нём при наличии человека. Дом — это не данность, это привилегия. Об этой теме Егана также рассуждала в своём интервью для Blueprint.

Религия и язычество

В тексте часто упоминаются Аллах, Кираман Катибин (писцы, пишущие человеческую судьбу), мелеки («ангелы» с арабского). При прочтении мне казалось, что это желание описать окружающих и семью через их же призму, так как их восприятие часто базировалось на религиозных побуждениях. На встрече Егана разъяснила, что в этом был в том числе её исследовательский интерес: интересно было понять, как религия и языческая традиция существуют рука об руку в человеческом представлении, в том числе в представлении её родных, которые периодически скрещивали свою веру с приметами.

Фотоконтент

Я настолько заслушалась на встрече, что не сообразила поскринить всех собравшихся. Наши совместные фотки из зума можно посмотреть на каналах Изнанка (организатор встречи) и Антон читает и пишет.

«Кадавры», Алексей Поляринов

Последний роман Поляринова и одна из самых спорных книг за последнее время. Есть когорта тех, кто в восторге от реалистичной жути и безнадёги, и есть те, кого, может, тоже задела атмосфера происходящего, но у них остались неизгладимые непонятки. Расскажу, почему я скорее ко вторым.

Роман посвящен экспедиции Даши и Матвея по местам нахождения кадавров. Кадавры — мёртвые дети, которые взялись из ниоткуда. Будучи неподвижными статуями, разбросанными по стране, они сначала пугали население, но впоследствии стали чем-то привычным. Из-за их неясного прошлого о них стали слагать легенды, сочинять песенки, придумывать байки. В общем, с ними сжились, превратив чуть ли не в народную диковинку (иногда, чтобы посмотреть на кадавра, нужен экскурсионный билет подороже). Ученые же, желая найти ключ к тому, что это за дети и откуда они взялись, в лице Даши собирают информацию, которая могла бы пригодится в исследованиях.

Кадавры — многосложная метафора. И это одно из того, что мне понравилось. Они и неудобное прошлое, и преследующая вина, и консервант времени. Их образ — самый настоящий катализатор по генерации интерпретаций, из-за чего роман определенно интересно читать и изучать.

А теперь про отсылки и то, почему доизучать не получилось.

При взаимодействии с кадаврами они выбрасывают деструктивную соль, истощающую земли в радиусе их пребывания. Сам Поляринов подтверждал, что эта часть природы кадавров позаимствована у жены Лота, которая, ослушавшись Бога, обернулась на погибающие Садом и Гоморру. Эта отсылка не отпускает во время прочтения, но, кажется, прямых связей с религиозным сюжетом тут нет. В книжном клубе со мной поделились, что нашли тут не только соляной столп, но и наказание за негостеприимство (гражданская война за национальные ценности) и окончившийся род (кадавры — мёртвые дети), но, даже если такая задумка была, всё это закопано так глубоко, что из сюжета особняком торчит лишь жена Лота. Это сбивает с толку и хоронит возможную многослойность, без которой потенциально верхний (роад-муви-триллер) и потенциально нижний (религиозный) слои мешаются в кашу.

Помимо несошедшихся отсылок, сам сюжет пестрит вопросами, на которые нет ответов и зацепок. Открытое начало и открытый финал, как мне кажется, очень интересный способ обличить конкретный исторический период, не вырывая его из общего контекста истории, но дырки посередине остались мне неясны. Брошенный в машину кирпич, проснувшаяся в царапинах Даша, два зрачка и двадцать восемь передних зубов у кадавра — всё это яркие детали и необъяснимая магия.

По количеству тем «Кадавры» тоже очень комплексны. Тут и религия, и личные травмы / драмы, и альтернативная современная история, и мистика, и обсуждение эмиграции. И это ещё не полный список! Кажется, многовато для сюжета с большим количеством умышленных дыр и открытых моментов. Это ещё заправляется стилевыми усложнениями в лице постмодернистских ссылок в конце книги, вставок "чужого" текста (конспекты по «мортальным аномалиям»), общей на всю книгу картинки черного квадрата и вертикально написанных предложений.

Роман в своей совокупности — отсылка на настоящее. В нём много примет, знакомых нам по современной истории. Кажется, он отчасти был написан для того, чтобы стать слепком времени. И здесь я уже субъективно споткнулась, так как от сатиры на настоящее я немного устала. Произведения, склонные к тому, чтобы стать зеркалом текущей реальности, периодически либо надоедают, либо теряют актуальность. И, возможно, «Кадавры», как последний Пелевин, будут выстрелом лишь в моменте, без возможности впоследствии выплыть за счёт вневременных тем Ветхого Завета и неудобного прошлого.

Расскажите, как у вас с "Кадаврами", если уже успели прочитать! Есть что-то, что вас сильно в них впечатлило?