Жить в городе почти невыносимо. «Пойти» некуда почти, и сосредоточиться нельзя. Каждый день – вести, которых я не могу оценивать по достоинству.

письмо Соловьёву С.М., 26.02.1905, Петербург, 24 года

Многоуважаемая и милая Валентина Петровна.

Пожалуйста, простите меня за то, что я говорил. Я сам знаю, что нельзя говорить так при чужих. Хочу сказать Вам несколько слов в объяснение, а не оправдание себя, так как чувствую себя виноватым. Я знаю, что Вы не чувствуете теперь Леонида Андреева, может быть от усталости, может быть оттого, что не знаете того последнего отчаянья, которое сверлит его душу. Каждая его фраза – безобразный визг, как от пилы, когда он слабый человек, и звериный рев, когда он творец и художник. Меня эти визги и вопли проникают всего, от них я застываю и переселяюсь в них, так что перестаю чувствовать живую душу и становлюсь жестоким и ненавидящим всех, кто не с нами (потому что в эти мгновенья я с Л. Андреевым – одно, и оба мы отчаявшиеся и отчаянные). Последнее отчаянье мне слишком близко, и оно рождает во мне последнюю искренность, притом, может быть, вывороченную наизнанку. Так вот, простите. Мне хочется, чтобы Вы знали, как я отношусь к Вам.

Может быть, я в Вас бичую собственные пороки. Мне хочется во всем как можно больше правды.

Пожалуйста, выругайте меня и простите.

Целую Вашу руку.

Искренно любящий Вас Александр Блок.

письмо Веригиной В.П., 27.02.1907, 26 лет

Спасибо Вам за книгу, Сергей Антонович. Я сейчас очень занят своей работой, боюсь прерывать ее, а между тем мне кажется (по стихам Вашим), что мы люди очень несходные, так что надо привыкать друг к другу. Если б это было практически надо, — другое дело; но Вы уже в литературе, так что и помощи моей Вам не надо. Вот по этим причинам я хочу предложить Вам не устраивать такого «нарочитого» свидания, как-то связывающего и Вас и меня. Приведет бог — и встретимся, не в этом году, так в будущем, не здесь, так в Москве. «Потаенный сад» я еще бегло посмотрел, а «Песни» давно у меня есть, я читал их. Не скажу, чтобы они были мне близки, нет потребности их вспоминать. Поется Вам легко, но я не вижу в песнях насущного.

Всего Вам доброго.

Александр Блок.

письмо Клычкову С.А., 28.02.1914, 33 года

Мама, ко мне вчера пришла Гильда. Меня не было дома, когда пришла девушка, приехавшая из Москвы, и просила меня прийти туда, куда она назначит. Я пошел с чувством скуки, но и с волнением. Мы провели с ней весь вчерашний вечер и весь сегодняшний день. Она приехала специально ко мне в Петербург, зная мои стихи. Она писала мне еще в прошлом году иронические письма, очень умные, но совсем не свои. Ей 20 лет, она очень живая, красивая (внешне и внутренне) и естественная. Во всем до мелочей, даже в костюме — совершенно похожа на Гильду и говорит все, как должна говорить Гильда. Мы катались, гуляли в городе и за городом, сидели на вокзалах и в кафэ. Сегодня она уехала в Москву.

А я получил сегодня письма — от тебя и от Бори — из Каира. Квартиры посмотрю, думаю, что очень дороги. К массажисту пойду завтра, сегодня из-за Гильды не пошел. Чувствую себя бодро и спокойно. Денщик необходим — и чтобы жил в доме. Можно — в девичьей.

Сейчас иду смотреть квартиры. Получил от Жени очень хорошее письмо. Все думаю о Гильде. Господь с тобой.

Саша.

письмо матери, 01.03.1911, Петербург, 30 лет

Дух пряный марта был в лунном круге,
Под талым снегом хрустел песок.
Мой город истаял в мокрой вьюге,
Рыдал, влюбленный, у чьих-то ног.

Ты прижималась все суеверней,
И мне казалось — сквозь храп коня —
Венгерский танец в небесной черни
Звенит и плачет, дразня меня.

А шалый ветер, носясь над далью, —
Хотел он выжечь душу мне,
В лицо швыряя твоей вуалью
И запевая о старине…

И вдруг — ты, дальняя, чужая,
Сказала с молнией в глазах:
То душа, на последний путь вступая,
Безумно плачет о прошлых снах.

1910

Дышит утро в окошко твое,
Вдохновенное сердце мое,
Пролетают забытые сны,
Воскресают виденья весны,
И на розовом облаке грез
В вышине чью-то душу пронес
Молодой, народившийся бог…
Покидай же тлетворный чертог,
Улетай в бесконечную высь,
За крылатым виденьем гонись.
Утро знает стремленье твое,
Вдохновенное сердце мое!

1899

Милый Саша!

На днях буду писать Тебе подробно. Христос с Тобой. Как все хорошо. Не обращай внимания на ужасы. Это извне. Внутри все идет к счастью. Я уже растаял и теперь я - слезы, стекающие с вечного лица. Я выявлюсь. Милый, не забывай, не забывай меня. Снег.

БЕЛЫЙ - БЛОКУ, 3 или 4 марта 1905, Москва

Дорогой Саша,

большое спасибо за книгу. Прочел с нежностью. Что-то близкое, дорогое в "Незнакомке" и "Короле на Площади". Спасибо, милый, спасибо!

Удивительный аккорд в книге: точно взвеяна она из лепестков (цветочных, снежных).

Целую Тебя.

Твой Б. Бугаев

БЕЛЫЙ - БЛОКУ, 5 марта 1908, Москва

Милый Боря, спасибо Тебе за письмо. Я сейчас живу один совсем (Люба - в поездке), тихо, много работаю, 18-ого буду читать "О театре", много переводов. Отдыхаю от страшно болезненной зимы. А Ты что? Продолжаешь ли писать в газетах? Или - пишешь роман? Моя драма опять застряла. Людей вижу немного. Целую Тебя.

Любящий Тебя Ал. Блок

6 марта 1908, Петербург, 27 лет

Привет, уважаемые подписчики! Сохраните ссылку, если хотите читать наши каналы и дальше в случае блокировки Telegram (Кафка, Бунин, Пришвин, Блок, Девяностые и Денечки). Если это все таки произойдет, а VPN окажется бессильным, в чем мы честно говоря сомневаемся, здесь появятся ссылки на каналы в новом ресурсе. С надеждой!

https://project22898963.tilda.ws/

Милый, милый Боря. Люблю тебя и не забываю, спасибо за твои письма. У нас все разное, каждый день все спутано, спутано. Тетя Маня заболела очень серьезно и, мож б, - надолго. К ней приехать нельзя. Вообще, лучше не приезжай теперь; как-то растерянно и грустно. Я набрал много работы в "Вопросы Жизни" и "Слово" и хочу получать за это деньги, потому все пишу и хожу по редакциям. Что будет с экзаменами - до сих пор не знает никто. Иногда чувствую, что все на Дальнем Востоке - кошмар и ужас вслед за ужасом. Чувствую себя "литературным поденщиком" и на косом клочке бумаги пишу тебе ночью и в сером тумане. Мы тебя все вспоминаем, говорим. Напишу тебе еще, когда пройдет серость. Я видел человека в грязном воротнике, который "увлекался спиритизмом" с Брюсовым. И все - теперь - так. Тебя очень любящий, всегда не забывающий

Саша

БЛОК - БЕЛОМУ, 7 марта 1905, Петербург, 24 года

Многоуважаемый Сергей Николаевич.

Разве можно говорить «вообще» в назначенные часы. Такие разговоры редко удаются. Если бы даже удалось, — у Вас прибавился бы один лишний хороший разговор и у меня один. А это только подчеркивает одиночество и печаль. Если нам с Вами надо говорить, пусть будет это случайно, если где-нибудь встретимся.

Александр Блок.

письмо Куликову С.Н., 8.3.1910, 29 лет

Дорогой Михаил Павлович!

Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и вы лучше, чем кто-либо, поймете его.

Ваш А. Блок.

P. S. Я отобрал 6 стихотворений и направил с ними к Сергею Митрофановичу. Посмотрите и сделайте все, что возможно.

письмо Мурашеву М.П., 9 марта 1915, Петроград, 34 года

Глушь родного леса,
Желтые листы.
Яркая завеса
Поздней красоты.
Замерли далече
Поздние слова,
Отзвучали речи —
Память всё жива.

1901

Прошу Вас, снимитесь, наконец, в роли Кармен и без грима. Все Ваши карточки, во-первых, непохожи, во-вторых — распроданы: их нет не только в больших магазинах, но и в маленьких, где обыкновенно остаются случайные.

Без грима Вам нужно сняться в рабочем репетиционном платье с черным нагрудником. В Кармен — в нескольких поворотах в I акте; первые слова («Когда я полюблю…»); хабанера (несколько движений); когда Кармен бросает цветок; когда Кармен уходит (взгляд на Хозе); слова: «А мне что-то кажется, что приказа ты не исполнишь…»; начало песни «Там у моста за рекою» (на тачке); несколько поз около Хозе; Кармен, гадающая по руке Цуниги («…жизнью заплатишь ты…», взгляд на Хозе; впрочем, Вы не каждый раз на него взглядываете).

II акт: сегидилья (сидя на стуле и хлопая в такт пляске); слова: «…и эту тайну расскажу… я влюбилась…»; Кармен, слушающая Хозе (его слова: «помнишь, в день первой нашей встречи…»), Кармен, танцующая для Хозе.

III акт: разве бросание карт («Бубны!.. Пики!..») и когда Кармен прогоняет Хозе (не помню точно слов; смысл: «Оставь нас, гордый человек…»). В последнем движении (на скале) есть легкий налет модернизма, от Вас можно ждать большего. — Вообще III акт — наименее: невыгодный свет и платье.

IV акт: ожидание Эскамильо (у стены аптеки); какая-нибудь поза из разговора с Хозе — в последний раз Кармен во всем великолепии, чтобы чувствовалась путаница кружев, золотистость платья, веер и каблуки; смерть: спиной, кошачье сползание по столбу (не знаю, может ли выйти на фотографии); во всяком случае сидя у столба (зубы видны и улыбка).

Ваш поклонник.

письмо Дельмас Л.А., 11 марта 1914, Петербург, 33 года

Дорогой Саша,

Ты, вероятно, удивишься, что я Тебе пишу (наши отношения года уже протекают без писем, но - все равно: я всегда ощущаю факт Твоего бытия). Я пишу на этот раз под впечатлением "Катилины". Брошюра произвела на меня сильнейшее впечатление; в ней есть то, что именно нужно сейчас: монументальность, полет, и всемирно-исторический взгляд, соединенный с тончайшими индивидуальными переживаньями; я прочел в этой статье не только то, что Ты сказал, но и то, что Ты не сказал: прочел не в мыслях, а в ритме; и в ритме прочел, что сейчас Ты мог бы сказать многое. Признаюсь, насколько я люблю Твои стихи, настолько иные из Твоих прежних статей оставляли во мне впечатление, что Ты мог бы сильней выразиться в них. "Катилина" вполне соответствует Тебе (автору "Двенадцати", "Куликова Поля" и т. д.). Это не статья, а - "драматическая поэма"; и - главное: это - первый акт драматической поэмы; ряд актов - в Твоем (не знаю, в сознании ли, в подсознании ли?). И потому - пиши, пиши, пиши: "Катилина" дает о Тебе знать, что Ты - в Духе; а писать сейчас, это - больше, чем учреждать 10 университетов. Каждая книга - осуществленная Академия; и 9/10 из проектов - "неосуществимый проект". Если бы Ты писал в "Записках Мечтателей" - как это было бы важно. Если бы Ты, Разумник Васильевич, я и Вячеслав писали бы о самом Главном сейчас и перекликались бы, то - "Записки Мечтателей", если бы вышло лишь 6--7 NoNo, были бы эпохой,

Звезды благоприятствуют им, звезды благоприятствуют (во внутреннем смысле) тому, что из этого объединения вокруг "Записок Мечтателей" может создаться настоящее дело. Но внешние трудности будут расти (Ариман приложит все усилия, чтобы извне препятствовать: для этого найдутся какие угодно отвлечения... дела, "Театральный Отдел", бумага и т. д.). У меня есть чувство: мы должны начать "Вольно-Философскую Академию" маленькой кучкой писателей именно на страницах "Записок Мечтателей". Я смотрю на них, как на самое близкое дело свое не потому, что я хочу там много писать, а потому, что там мы можем встречаться (Ты, Вячеслав, Я) без посредников, "Метнеров", "критиков", "руководителей" нашими внутренними голосами: говорить от сердца с собой и друг с другом. Милый, милый, - пиши: положи на сердце себе "Записки Мечтателей". Пусть они будут нашим общим "детищем"; знаю, как никогда, это - нужно: нужно, чтобы они были.

Радуюсь за Тебя, что Ты оставил председательствование в Театральном Отделе. Как бы мне хотелось отвлечь от него совершенно "оказенившегося" там Вячеслава, на которого грустно смотреть. Братски обнимаю Тебя. И - очень люблю.

Б. Бугаев

письмо Бориса Бугаева, 12.03.1919, Блоку 38 лет

Запевающий сон, зацветающий цвет,
Исчезающий день, погасающий свет
Открывая окно, увидал я сирень.
Это было весной — в улетающий день.
Раздышались цветы — и на темный карниз
Передвинулись тени ликующих риз.
Задыхалась тоска, занималась душа,
Распахнул я окно, трепеща и дрожа.
И не помню — откуда дохнула в лицо,
Запевая, сгорая, взошла на крыльцо!

1902

Многоуважаемая Анна Андреевна.

Хоть мне и очень плохо, ибо я окружен болезнями и заботами, все-таки мне приятно Вам ответить на посылку Вашей поэмы: Во-первых, поэму ужасно хвалили разные люди и по разным причинам, хвалили так, что я вовсе перестал в нее верить. Во-вторых, много я видел сборников стихов, авторов «известных» и «неизвестных»; всегда почти — посмотришь, видишь, что, должно быть, очень хорошо пишут, а мне все не нужно, скучно, так что начинаешь думать, что стихов вообще больше писать не надо; следующая стадия — что я стихов не люблю; следующая — что стихи вообще занятие праздное; дальше — начинаешь уже всем об этом говорить громко. Не знаю, испытали ли Вы такие чувства; если да, — то знаете, сколько во всем этом больного, лишнего груза.

Прочтя Вашу поэму, я опять почувствовал, что стихи я все равно люблю, что они — не пустяк, и много такого — отрадного, свежего, как сама поэма. Все это — несмотря на то, что я никогда не перейду через Ваши «вовсе не знала», «у самого моря», «самый нежный, самый кроткий» (в «Четках»), постоянные «совсем» (это вообще не Ваше, общеженское, всем женщинам этого не прощу). Тоже и «сюжет»: не надо мертвого жениха, не надо кукол, не надо «экзотики», не надо уравнений с десятью неизвестными; надо еще жестче, неприглядней, больнее. — Но все это — пустяки, поэма настоящая, и Вы — настоящая. Будьте здоровы, надо лечиться.

письмо Ахматовой А.А., 14 марта 1916, Петроград, 35 лет