Привет! Любишь полезный и интересный контент? Отличная подборка с цитатами, письмами и дневниками:

⚡️Франца Кафки - жизнерадостный депрессионер

⚡️Ивана Бунина - богатый мизантроп, вот и всё

⚡️Михаила Пришвина - натуралист и любитель подольше пожить

⚡️Александра Блока - улица, фонарь, аптека

Также у нас есть канал ⭐️Денёчек⭐️ с дневниками 1975 года и @devyanostalgiya с дневниками лихих ДЕВЯНОСТЫХ.

+ мемы @soroksorokoff

Лайкай, репости, зови друзей — делись атмосферой! 😉

МБ. Я лежу в пост совс больн и не могу вид Тебя. Мое письмо разошл с Т, это мне более чем дос. Если бы я и был здор, я сейчас не владею собой, мог бы видеть Т только совсем отдельно и особенно без Вячеслава Ив, кот я люблю, но от котор далек.

Вы сейч обсужд журнал. Я менее, чем когда-либо, подготовл к жу. Быть сотрудн, присл статью я могу. Но я один, измучен, и особенно боюсь трио (с ВИ). Впрочем, я многого боюсь, я - один.

В письме в Москву я Т писал, почему мне страшно увид даже с Тобой одним, если бы я б здор. Кр того, пис, что нахожусь под знак Стриндберга.

В осеннем письме, кот Ты не получ, я писал, что мне доступнее всего второй отдел. Он наиболее вне литер. Я продолжаю писать очень мало, однако; но и сквозь тяжелое равнодушие, кот мной овладело эти дни, постараюсь написать. Потом будет виднее.

Главное, что я могу сказ Т сейчас - неравнод, - это о том, что Пяст, по-моему, нужнейшее лицо в этом журн. Пишу Т сухо поневоле, п ч Ты будешь чит письмо вне моего круга - в доме ВИ. Прошу Тебя, оставь для меня Твой след в Пбг; это еще прич, по кот я хот бы, чтобы Т увиделся с П. Через него Ты коснешься моего круга, что важно нам об. Атм ВИ сейчас для меня немыслима.

Адрес П.

Люб Т А.Б.

БЛОК - БЕЛОМУ, 25 января 1912, Петербург, 31 год

Не надо кораблей из дали,
Над мысом почивает мрак.
На снежно-синем покрывале
Читаю твой условный знак.
Твой голос слышен сквозь метели,
И звезды сыплют снежный прах.
Ладьи ночные пролетели,
Ныряя в ледяных струях.
И нет моей завидней доли —
В снегах забвенья догореть,
И на прибрежном снежном поле
Под звонкой вьюгой умереть.
Не разгадать живого мрака,
Которым стан твой окружен.
И не понять земного знака,
Чтоб не нарушить снежный сон.

1907

Многоуважаемый Пимен Иванович, спасибо за письмо и книжку, которые я только что получил. «Мое дело почти что пропащее», — пишете Вы; следовательно, в Ваше отношение к своему писанию закралось нечто злободневное. Это противоречит моему представлению о Вас (хотя книжки я еще не читал). Зачем Вам заботиться о том, чтобы о книжке писали, и зачем Вам «ценить» мое мнение, когда Вы верите прежде всего в отнюдь не «злободневный» «говор зорь»? Или и Вас уже спутал «город»?

Я бы хотел отнестись к Вашей книжке совершенно свободно и, значит, прошу Вас не настаивать на том, чтобы я писал о ней сейчас же. Может быть, напишу и скоро, может быть, и не напишу; главное же, верю, что книжечка эта не пройдет для меня бесследно. Главное — не суетиться около больших дел, в противном случае около них заведутся неправды, обиды, полуискренние речи и т. п.

Я сейчас погружен в суету по поводу дел маленьких, потому и не уверен, что напишу о книге сейчас. — Зачем «интеллигентам» «браться за плуг»? Вы только представьте себе всю несуразность и уродство положения: какой-нибудь человечек с вялыми мускулами плетется по борозде! И поля не допашет, и себя надорвет. Зачем же он в ущерб физической силе развивает силы духовные? Не затем ли, чтобы победить ложь в конце концов? Тут уже дело не об «интеллекте» и «народе», а о гораздо большем: пусть всякий человек какими может и хочет путями (а пути у всех разные) побеждает зверство (уродство) — и государственное, и интеллигентское, и народное, и душевное, и телесное. Зверство повсюду есть. — Это — только мое «крайнее» возражение на одно из Ваших «крайних» мнений.

письмо Карпову П.И., 27.01.1910, Петербург, 29 лет

Мы ли — пляшущие тени?
Или мы бросаем тень?
Снов, обманов и видений
Догоревший полон день.
Не пойму я, что нас манит,
Не поймешь ты, что со мной,
Чей под маской взор туманит
Сумрак вьюги снеговой?
И твои мне светят очи
Наяву или во сне?
Даже в полдне, даже в дне
Разметались космы ночи…
И твоя ли неизбежность
Совлекла меня с пути?
И моя ли страсть и нежность
Хочет вьюгой изойти?
Маска, дай мне чутко слушать
Сердце темное твое,
Возврати мне, маска, душу,
Горе светлое мое!

1907

Милый Александр Александрович, болезный мой мальчик. У Вас опять печаль. И даже двойная. Но не горюйте. Это Вы хорошо верите, что произошло и происходит — к лучшему. Не отчаивайтесь в болезни Вашей мамы. Болезнь трудна, но излечима. Александра Андреевна еще совсем молодая женщина, и она скоро одолеет ее. Как это, чтобы столько хороших людей да не выгнали скоро болезнь из человека. Может быть, придется поехать для этого за границу? Ну, что ж делать — сколотитесь и поезжайте. Это будет хорошо для здоровья А. А. Но, куда Вы поедете? И кто поедет вместе с А. А.? Постарайтесь выбрать немецкий курорт, но <не?> австрийский. Лучше немецкого курорта ничего не выдумать для больного. Кроме того, в Германии жить в два раза дешевле, чем в Австрии. Соли же не германский курорт — то французский, или швейцарский. Но повторяю: лучше германского ничего не выдумать. Деньги стóят так. Австрийский гульден — 80 к., германск марка — 46 к., франк — 37 к. Покупная сила этих единиц внутри своей страны приблизительно одинакова. Т. е., за что Вы заплатите в Австрии 80 к. — за то в Германии заплатите 46 к., во Франции и вообще в странах с франками — 37 к., а в России — 1 р.

Если вы поедете за границу — скажите, могу ли я быть полезен, приехать ли мне к Вам?

Не горюйте, милый. Ждите спокойно светлых дней: они придут к Вам. Мой целомудренный пустынник. Вы заслуживаете все, что есть хорошего на земле. Все прекрасное — Вам должно быть.

Мой кроткий мальчик, целую Вас. В чистые глаза целую, безгрешные уста и всего, всего. Не скучайте. Дни светлые скоро придут к Вам; они уже ищут Вас. Я их вижу. И в вашей теплице снова пойдет жизнь по-прежнему — хорошо. Когда Вы будете разговаривать с Александрой Андреевной, скажите ей, что она скоро поправится, что ужь Вы знаете наверно, что скоро. Я все время буду мысленно со всеми Вами. И буду думать, чтоб А. А. скорее поправилась. Кланяйтесь всем. Вас крепко обнимаю и еще целую родимого и дорогого.

Любящий Вас С. Панченко.

письмо Блоку (22 года), Вена, 29.01.1903, Pension Engler. Genève. Suisse, Boulevard Helvétique, 22

Ты права, мама: не пить, конечно, лучше. Но иногда находит такая тоска, что от нее пьешь.

Сейчас приехала Наталья Николаевна. Я пойду к ней через 1 час.

Напиши мне о «Факелах». Стихи я получил.

Писала ли тебе тетя о моей драме? Я читал ей, потому что трудно найти человека, который сказал бы мне правду: литераторы отнесутся односторонне, а близкие люди — сами действующие лица. Тетя сделала мне несколько реальных замечаний, которые я принял к сердцу. Проклятие отвлеченности преследует меня и в этой пьесе, хотя, может быть, и менее, чем в остальном. Злюсь за это на своего отца (!) (кстати, я до сих пор не ответил ему, очень трудно). Он — декадент до мозга костей, ибо весь яд декадентства и состоит в том, что утрачены сочность, яркость, жизненность, образность, не только типичное, но и характерное. Последнее письмо отца свидетельствует о его избитости задними мыслями отвлеченного, теоретического, филологического, какого угодно характера — только не жизненного. А в жизни еще очень много сочности, которую художник должен воплощать.

Занятный ты видела сон.

Факт «существования матери» я помню и очень ценю.

Целую крепко.

Саша.

Переписываю тебе новое, ненапечатанное стихотворение Кузмина. По-моему — очень замечательно:

Издалека пришел жених и друг. Целую ноги Твои.
Он очертил вокруг меня свой круг. Целую руки Твои.
Как светом отделен весь внешний мир. Целую латы Твои.
И не влечет меня земной кумир. Целую крылья Твои.
Легко и сладостно любви ярмо. Целую плечи Твои.
На сердце выжжено Твое клеймо. Целую губы Твои.

М. Кузмин (из цикла «Вожатый»)
Обрати внимание.

Скорей всего я приеду, когда уедут все: во второй половине февраля.

письмо от 30.01.1908, Петербург, 27 лет

И я затянут
Лентой млечной!
Тобой обманут,
О, Вечность!
Подо мной растянут
В дали бесконечной
Твой узор, Бесконечность,
Темница мира!
Узкая лира,
Звезда богини,
Снежно стонет
Мне.
И корабль закатный
Тонет
В нежно-синей
Глубине.

1907

Тяжко нам было под вьюгами
Зиму холодную спать…
Землю промерзлую плугами
Не было мочи поднять!
Ранними летними росами
Выйдем мы в поле гулять…
Будем звенящими косами
Сочные травы срезать!
Настежь ворота тяжелые!
Ветер душистый в окно!
Песни такие веселые
Мы не певали давно!

1904

Облака небывалой услады —
Без конца их лазурная лень.
Уходи в снеговые громады
Розоватый приветствовать день.
Тишины снегового намека,
Успокоенных дум не буди…
Нежно-синие горы глубоко
Притаились в небесной груди.
Там до спора — сквозящая ласка,
До войны — только нежность твоя,
Без конца — безначальная сказка,
Рождество голубого ручья…
Невозможную сладость приемли,
О, изменник! Люблю и зову
Голубые приветствовать земли,
Жемчуговые сны наяву.

1903

Мы всюду. Мы нигде. Идем,
И зимний ветер нам навстречу.
В церквах и в сумерках и днем
Поет и задувает свечи.
И часто кажется — вдали,
У темных стен, у поворота,
Где мы пропели и прошли,
Еще поет и ходит Кто-то.
На ветер зимний я гляжу:
Боюсь понять и углубиться.
Бледнею. Жду. Но не скажу,
Кому пора пошевелиться.
Я знаю всё. Но мы — вдвоем.
Теперь не может быть и речи,
Что не одни мы здесь идем,
Что Кто-то задувает свечи.

1902

Лежат холодные туманы,
Горят багровые костры.
Душа морозная Светланы
В мечтах таинственной игры.
Скрипнет снег — сердца займутся —
Снова тихая луна.
За воротами смеются,
Дальше — улица темна.
Дай взгляну на праздник смеха,
Вниз сойду, покрыв лицо!
Ленты красные-помеха,
Милый глянет на крыльцо…
Но туман не шелохнется,
Жду полуночной поры.
Кто-то шепчет и смеется,
И горят, горят костры…
Скрипнет снег — в морозной дали
Тихий, крадущийся свет.
Чьи-то санки пробежали…
«Ваше имя?» — Смех в ответ.
Вот поднялся вихорь снежный,
Побелело всё крыльцо…
И смеющийся, и нежный
Закрывает мне лицо…
Лежат холодные туманы,
Бледнея, крадется луна.
Душа задумчивой Светланы
Мечтой чудесной смущена…

1901

Живи, живи так хорошо, как пишешь, радуюсь за Тебя; и сам, может быть, когда-нибудь, заживу. Господь с Тобой.

из письма Андрею Белому, 05.02.1911, 30 лет

Милый, милый Саша,

нарочно не писал Тебе эти дни.

Ты пишешь, что - один, один.

Милый друг, мы все - одни. Самое чувство одиночества, такого одиночества, какое Ты испытываешь, есть уже светлая весть.

Мир не приемлет Тебя: мать земля расступается, и Тебе кажется, что Ты проваливаешься. О, поскорей бы мы все вывалились из культуры, из всего, из чего только можно вывалиться.

Только тогда образуется катакомба, о которой все что-то грезится.

Верю в Тебя, и все-таки, хоть и один Ты, протягиваю руки. Пусть Тебе кажется, что Ты один, а я скажу - я с Тобой. Хочешь или не хочешь. Я где-то рядом, хотя Ты меня можешь не видеть и не слышать.

-----

О Стриндберге. Ты, конечно, разумеешь Inferno. Когда я читал Inferno, то я был глубоко потрясен своим, родным страданием. И была мне радость в том, что вот не один... И Стриндберг - то же.

Разве от этого не легче.

И будет все хуже и хуже. И Европа провалится: будет потоп. И чего же хорошего ждать. Ройте скорей катакомбы - стройте Ноев ковчег.

Аминь.

-----

Целую братски, бесконечно нежно любящий

Боря

Ася приветствует. Уезжаю в среду вечером.

БЕЛЫЙ - БЛОКУ, 06.02.1912, Петербург, 31 год

Мы ли — пляшущие тени?
Или мы бросаем тень?
Снов, обманов и видений
Догоревший полон день.
Не пойму я, что нас манит,
Не поймешь ты, что со мной,
Чей под маской взор туманит
Сумрак вьюги снеговой?
И твои мне светят очи
Наяву или во сне?
Даже в полдне, даже в дне
Разметались космы ночи…
И твоя ли неизбежность
Совлекла меня с пути?
И моя ли страсть и нежность
Хочет вьюгой изойти?
Маска, дай мне чутко слушать
Сердце темное твое,
Возврати мне, маска, душу,
Горе светлое мое!

1907

Милый, я еще не надоел Тебе письмами? Можно писать хотя бы два слова каждый день?

Весь Твой Боря

БЕЛЫЙ - БЛОКУ, 08.02.1905

Тебя в страны чужие звали,
Ты собиралась в дальний путь.
Мы безнадежно провожали,
И многим привелось вздохнуть.
Зима подкралась незаметно,
И с первым снегом со двора
Ты унесла весь пыл заветный,
Которым жили мы вчера.
Прощай, мы смотрим на дорогу,
А вьюга заметает след.
Мы возвратимся понемногу
К безбожной лени прежних лет,
И над мистической загадкой
Уже не будем колдовать,
И поздней ночью, встав украдкой,
При бледном месяце мечтать.

1901

...весна опять, опять приближается весна. Что мне делать с моим восторгнутым сердцем?

БЕЛЫЙ - БЛОКУ, 10.2.1906, 25 лет

Милый,

я хочу Тебе сказать, что нынешней весной упразднится золото последних лет и будут нежноэмалевые розы. Будь счастлив. Спасибо за письмо. Все так ясно, так огнисто, так зеркально.

Нежно любящий Тебя Боря.

БЕЛЫЙ - БЛОКУ, 11.2.1905, 24 года

Милый, Милый,

спасибо за письмо. Счастье. Солнце. Опять. Весна. Будет. Радость. Жемчуг. Бирюза. Рубин. Топаз. Хризопрас. Вот. Нежно и горячо Тебя любящий

Боря.

БЕЛЫЙ - БЛОКУ, 12.02.1905, Блоку - 24