Вот он — ветер,
Звенящий тоскою острожной,
Над бескрайною топью
Огонь невозможный,
Распростершийся призрак
Ветлы придорожной…
Вот — что ты мне сулила:
Могила.

1908

Завтра рассвета не жди.
Завтра никто не проснется.
Ты и мечты не буди.
Услышишь, как кто-то смеется.
Только с дороги сойди.
Жалобным смехом смеется.
Громко кричит: «Отойди!»
Он — сумасшедший. Не жди
Завтра рассвета. Никто не проснется.
Ты же и в спящей мечте
Разгадку найди.

1901

Когда я был ребенком, — лес ночной
Внушал мне страх; до боли я боялся
Ночных равнин, болот, одетых белой мглой,
Когда мой конь усталый спотыкался.
Теперь — прошло немного лет с тех пор,
И жизнь сломила дух; я пережил довольно;
Когда опять въезжаю в темный бор
Ночной порой — мне радостно и больно.

1899

Голубые ходят ночи,
Голубой струится дым,
Дышит море голубым, —
Голубые светят очи!

1912

Ходит, бродит, колобродит
Старый дед — сердечный хмель.
В прялке — вечная кудель,
Прялка песенку заводит.

1907

Дорогой Валерий Яковлевич.

Спасибо Вам за книгу. Перелистываю стихи, давно запечатлевшиеся в памяти, и опять пленяюсь ими. Многое отсюда я узнал первым в новой русской литературе. Многое — всегда со мной, и так знакомо и привычно, что мне кажется, что Вы испортили строки переделкой; например: «Как узник, брожу близ окон» для меня лучше. Также: «И ждал вершающего дня… И снова ныне вы зрите в суете меня». И другое многое, например в Ревельской поэме. Стихи Ваши — всегда со мной.

Душевно преданный Вам Александр Блок.

письмо Брюсову, 08.12.1907, 27 лет

Мама, я получил твои ноябрьские только письма и сам давно уж не пишу тебе. Жить становится все трудней — очень холодно. Бессмысленное прожигание больших денег и полная пустота кругом: точно все люди разлюбили и покинули, а впрочем, вероятно, и не любили никогда. Очутился на каком-то острове в пустом и холодном море (да и морозы теперь стоят по 20 градусов, почти без снега, с пронзительным ветром). На остров люди с душой никогда не приходят, а приходят всё по делам — чужие и несносные. На всем острове — только мы втроем, как-то странно относящиеся друг к другу, — все очень тесно. Я думаю, что, если бы ты была в этом городе, то присоединяла бы к этим трем тоскам свою четвертую тоску. Все мы тоскуем по-разному. Я знаю, что должен и имею возможность найти профессию и надежду в творчестве и что надо взять в руки молот. Но не имею сил — так холодно. Тем двум — женщинам с ищущими душами, очень разным, но в чем-то неимоверно похожим, — тоже страшно и холодно. Погода у всех нас в душе точно такая же, как на улице. — Напрасно ты не пишешь мне иногда, я думаю, что теперь очень способен тебя понимать. Твое письмо о ненужности чтения на концертах совпало с большим вечером «Нового искусства», после которого все мы втроем решили, что я больше читать не стану. Я отказываюсь категорически и с 30 ноября нигде не читал. Только в январе и феврале прочту, потому что чувствую обязанность помочь. Все мне здесь надоело — старинные и нестаринные театры и даже Дункан, перед знакомством с которой я уже забастовал. Напиши мне, как ты себя чувствуешь и когда приедешь? Моя тоска не имеет характера беспредметности — я слишком много вижу ясно и трезво и слишком со многим связан в жизни. — Сейчас я сижу один — вечер, через час воротятся Люба и, вероятно, Наталья Николаевна из Старинного театра (они там вдвоем, я был на премьере, а теперь мое «действо» идет там каждый день — довольно забавно). У меня новая бархатная куртка и огромная книжная полка, и я вышел из ванны — так что предаюсь грустным мыслям с комфортом. Но вины не чувствую. Целую обоих вас. О литературных делах лучше расскажу устно.

Caшa.

письмо от 09.12.1907, 27 лет

Бесцельный путь синеет предо мной,
Далекий путь, потоками изрытый,
А дальше — мрак; и в этом мраке скрытый,
Парит судеб Вершитель роковой.

1899

Люблю я страсти легкий пламень
Средь наших мелочных забот, —
Он — как в кольце бесценный камень,
Как древа жизни дивный плод…

1912

Меня бессонница томила, —
Недуг безумный и глухой, —
Блаженство ночи в сад манило,
Где пахло скошенной травой.

1899

Душа ждала, но молчаливо
К твоим просилась берегам,
Где высоко и прихотливо
Терялся в небе белый храм.

1902

Не знаю тебя и не встречу.
Больнее, но легче не встретить.
Лишь знак отреченья замечу —
И легче тебя обесцветить.

1902

Курятся алтари, дымят паникадила
Детей земли.
Богиня жизни, тайное светило —
Вдали.
Поют торжественно; победно славословят
Немую твердь.
И дланями пустынный воздух ловят,
Приемля смерть.
Неуловимая, она не между нами
И вне земли.
А мы, зовущие победными словами, —
В пыли.

1900

Милый Александр Александрович.

Попал в очень трудное положение. Уповал разрешить его благополучно некоторой суммой денег, которую ожидал в начале декабря. Но сумма запоздала, а теперь выяснилось, что она получится лишь в самом конце января. Положение запуталось, а дела мои ведь плохи, как никогда. Будьте добры, если Вам можно, и если это ни чуточку не затруднит Вас, если не чуточку, — ссудите мне пожалуйста 30 р., которые и верну по получении суммы в конце января.

Пользуюсь случаем очень извиниться за старый долг. Будьте добры, подождите его на мне. Я еще не скоро могу вернуть его. Но верну. У меня произойдет наверно перемена обстоятельств к лучшему, но с этим надо терпеливо подождать. Если Вам возможно исполнить мою просьбу, будьте добры — переводом по почте. И если что надо написать — будьте добры, отдельно письмом, а не на переводе. И можно ли, чтобы все это осталось только между нами? Пожалуйста, извините и не сердитесь.

Преданный Вам

С. Панченко.

письмо от 16.12.1911, Петербург, Коломенская, 5, кв. 71, Блоку 31 год

Ныне, полный блаженства,
Перед божьим чертогом
Жду прекрасного ангела
С благовестным мечом.
Ныне сжалься, о боже,
Над блаженным рабом!
Вышли ангела, боже,
С нежно-белым крылом!
Боже! Боже!
О, поверь моей молитве,
В ней душа моя горит!
Извлеки из жалкой битвы
Истомленного раба!

1901

Взлетая к вышинам, орел покинул долы…
Там пажити внизу, и солнце их палит…
До слуха чуткого небесные глаголы
Доносит туч гряда, и он, внемля, парит…

1899

В Петербурге трудно и туманно. Живу тихо и жду лучшего.

БЛОК - БЕЛОМУ, 19.12.1910, 30 лет

Саша,

Ты близкий мне навсегда.

Спокойный....

Звенящая грусть опоясала Тебя.

Я ее слышу.

Мне хочется часто умалиться в своем, чтоб мои страны не мешали мне все о Тебе безраздельно принять в свою душу.

Прости меня, если до последнего времени я Тебя не умел понимать.

Боже, как я раскаиваюсь.

Я все больше, все больше, все глубже Тебя люблю.

Мне странно писать это, разве прежде я не любил Тебя?

Любил всегда, но не чувствовал такой близости, как теперь. Усталый, разбитый, полуживой, я теперь хочу сидеть рядом с Тобою -

без слов, без мыслей, без движений.

Я теперь беззащитный, безвольный, ослепший от мучительных переживаний осени.

Бога ради, не переставай меня любить.

Я теперь в положении нищего, отдавшего свои богатства, - обнищавшего в тоске так легко незаметно отвергнуть. Тоска меня сокрушила - тоска желтой осени, деревья облетали, листья кружились, облаков "меркли края".

Милый, брат мой, не покидай, не покидай, когда я, нищий, - отдыхаю.

Боря

БЕЛЫЙ - БЛОКУ, 20.12.1905, 25 лет

Дорогой Александр Александрович, мне надо Вам написать, потому что я опять чувствую право на это, и не только право, но и необходимость. Весь этот месяц шла борьба. Вожжи, о которых я Вам говорила в последний раз по телефону, были отпущены совсем. А у меня это всегда совпадает с чувством гибели - определенной, моей гибели - потому что вне того пути, о котором Вы уже знаете, я начинаю как-то рассыпаться, теряюсь в днях, в событиях. Если Вы верите, что Вы тесно связаны в моих мыслях с тем путем, который все другое уничтожает, то Вы поймете, что все это было из-за Нас: я была сама виновата, конечно; я дала слишком много свободы тому человеческому, чего так страшилась. Мне так хотелось изменить все и отречься, чтобы иметь возможность просто сказать: ничего не осталось, потому что есть у меня одна радость: знать, что я Вас люблю, что я видела Вас и, может быть, еще увижу, что я могу думать о Вас. Только этого я и хотела.

Я не боюсь сейчас и не отрекаюсь от этого. Но я знаю, что это только не мешает, и даже не мешает, потому что главное неизмеримо больше: оно все должно покрыть. Это очень тяжело, почти нестерпимо тяжело, но совершенно неизбежно. И я могу поэтому спокойно говорить, что мне хорошо, зная, что Вы этому должны поверить. Пусть очень холодно и мертво подчас вокруг,- но это только путь. Видя срок и веря в цель пути, разве можно страшиться этой тяжести? Тут только один вопрос: надо стараться быть все время совершенно собранной. И все сказанное многим (что Вам так чуждо показалось) - это только тяжелая работа, и потому что в мыслях своих я никак не могу сочетать Вас и их, а знаю, что это необходимо: не для Вас, и не для меня, а для того, чтобы Ваше имя не загородило цель.

Когда я припоминала вечером слова, который вы мне говорили по телефону, я сообразила, что Вы мне сейчас не верите, или не хотите верить. Сначала мне было, от этого тяжело и я решила, что сама виновата, дав волю своему человеческому; а потом я сообразила, что это нелепость какая-то, что Вы не можете не верить мне: ведь все это так реально, как то, что я живу сейчас, и так связано тесно с Вами, что если бы Вы не верили, просто пришлось бы как-то внутренне исчезнуть.

Время идет очень быстро, и многое узнается теперь как-то сразу. Узнала и я многое: главное - в области практического поведения. А так как мне совершенно ясно, что все это тесно связано с Вами, то у меня есть к Вам дело, но о нем сейчас писать не буду, потому что для этого надо, чтобы Вы перестали хотеть мне не верить.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

письмо от 21.12.1914, Блоку 34 года

Милый Александр Александрович. Вот уже третий день я здесь. Прощание с хозяевами было ужасно. Сцена из Достоевского. Они задержали меня на один день, и это расстроило все мои планы. Ехал, конечно, с массой приключений. Поезд опоздал в Женеву на 4 1/2 часа. Это тоже сильно не устроило меня. Бегаю второй день, под проливным дождем, по городу и не могу найти себе комнаты. Не встретил еще ни одного билета об отдаче комнаты. — В пансионе мне устроиться нельзя из-за моей музыки. — Между тем, хозяин отеля берет с меня 10 франков в сутки, — как раз удвоенную плату против того, что он обыкновенно берет. Женева мне по-прежнему нравится, но вот будет курьез, если придется уехать отсюда из-за того, что не найду комнаты. Тогда в Лозанну, что ли? Мне хочется остаться на Женевском озере. А озеро совсем не такое, как летом. Теперь оно печальное-печальное, темное и вода зябнет от холода. Дождь мочит ее. Она жмется, ей трудно. Но она ничем не может защитить себя. Она такая нежная, что ни протестовать не умеет, ни сказать что-нибудь за себя. И она только жмется и зябнет от холода. Холоду не жалко ее. Он не понимает этого; не умеет, как это надо жалеть. А дождю все равно: он без устали хлещет на нее. Он заметил, что ей особенно ужь больно, это когда он прямо хлещет — так он нарочно старается все больше прямо.

Как Вы, милый, поживаете? Вам не холодно? Хорошо Вам? Я не умею Вас представить себе в новой Вашей комнате. Я мыслю Вас в прежней комнате за письменным столиком целомудренно и чисто мыслящим. Так чисто, что серафимы смотрят на Вас и нежно Вам улыбаются.

Крепко Вас обнимаю и всего целую.

Я знаю, что я это нахально. Я не смею этого делать. Я — грязный, запсевший, Вас — чистого и прекрасного — обнимать и целовать. Но чистому — все чисто. Ничто нечистое к Вам не пристанет. А грязный — так он же и есть грязный; что бы он <ни> делал — все равно все будет грязно.

Всем Вашим очень кланяюсь и шлю приветы от сердца. Как устроилась Марья Андреевна, где она поместилась?

Искренно Вам преданный

С. Панченко.

письмо от 22.12.1903, Женева, Блоку 23

За краткий сон, что нынче снится,
А завтра — нет,
Готов и Смерти покориться
Младой поэт.
Я не таков: пусть буду снами
Заворожен, —
В мятежный час взмахну крылами
И сброшу сон.
Опять — тревога, опять — стремленье.
Опять готов
Всей битвы жизни я слушать пенье
До новых снов!

1899