Wien. Ausstellungs Strasse, 21. Thür 7.

28 ноября/10 декабря 1902.

Аккорду нежному, небывалому, несказанной красоты — струна балалаечная истренькавшаяся, брошенная, подошвами грязными затоптанная, жалкая, немощная — шлет привет и величание. Жалкая — шлет привет и величание аккорду нежному и небывалому, несказанной красоты.

Милый Александр Александрович.

Я уже несколько дней тому назад получил Ваше прекрасное письмо. Но все не могу на него ответить. Все сутолока. Как только скачаю спешку — немедленно напишу Вам про него. А теперь мысли в голове неподходящие, грубые — о том, чтобы не умереть с голоду. Это грубо, но об этом приходится думать и на это уходят лучшие часы жизни. Но я Вам напишу. Как только сумею, хорошо напишу. Я всем очень кланяюсь и всех очень благодарю за поклоны в прошлом письме. Вас, серафима светлого, крепко обнимаю и много-много раз всего целую. Я Вам напишу. Я Вас часто вспоминаю и думаю о Вас. Не забывайте и Вы меня, мой далекий, родимый.

Преданный Вам С. Панченко.

письмо от 28.11.1902, Wien. Ausstellungs Strasse, 21. Thür 7. Блоку 21 год

Дорогой Саша!

Посылаю Тебе 35 рублей. Итого буду должен тебе 465 рублей.

Остаюсь преданный Борис Бугаев

БЕЛЫЙ - БЛОКУ, 29.11.1911, Москва

Былая жизнь, былые звуки,
Букеты блеклых знойных роз, —
Всё к сердцу простирает руки,
Ища ответа на вопрос.

1898

…И были при последнем издыханьи.
Болезнь пришла и заразила всех.
В последний раз в прерывистом дыханьи
Боролись жизнь, любовь и смертный грех.
Он, озарен улыбкой всепознанья,
Нашел удушливый голубоватый смех…

1902

Дорогой Федор Кузьмич.

За надпись на книге Верлэна и за книгу — спасибо Вам от всей моей печальной души. Вы знаете ли, что последнее стихотворение (второй вариант: «Синева небес над кровлей») попалось мне очень давно и было для меня одним из первых острых откровений новой поэзии. Оно связано для меня с музыкой композитора С. В. Панченко, моего давнего и хорошего знакомого. С тех пор ношу это стихотворение в памяти, ибо оно неразлучно со мною с тех дней, «как постигал я первую любовь». И в эти дни, когда я мучительно сомневаюсь в себе и вижу много людей, но, в сущности, не умею увидать почти никого, — мотив стихотворения и слова его со мной.

Любящий Вас неизменно Александр Блок.

письмо Сологубу Ф.К., 02.12.1907, 27 лет

Вот он — ветер,
Звенящий тоскою острожной,
Над бескрайною топью
Огонь невозможный,
Распростершийся призрак
Ветлы придорожной…
Вот — что ты мне сулила:
Могила.

1908

Завтра рассвета не жди.
Завтра никто не проснется.
Ты и мечты не буди.
Услышишь, как кто-то смеется.
Только с дороги сойди.
Жалобным смехом смеется.
Громко кричит: «Отойди!»
Он — сумасшедший. Не жди
Завтра рассвета. Никто не проснется.
Ты же и в спящей мечте
Разгадку найди.

1901

Когда я был ребенком, — лес ночной
Внушал мне страх; до боли я боялся
Ночных равнин, болот, одетых белой мглой,
Когда мой конь усталый спотыкался.
Теперь — прошло немного лет с тех пор,
И жизнь сломила дух; я пережил довольно;
Когда опять въезжаю в темный бор
Ночной порой — мне радостно и больно.

1899

Голубые ходят ночи,
Голубой струится дым,
Дышит море голубым, —
Голубые светят очи!

1912

Ходит, бродит, колобродит
Старый дед — сердечный хмель.
В прялке — вечная кудель,
Прялка песенку заводит.

1907

Дорогой Валерий Яковлевич.

Спасибо Вам за книгу. Перелистываю стихи, давно запечатлевшиеся в памяти, и опять пленяюсь ими. Многое отсюда я узнал первым в новой русской литературе. Многое — всегда со мной, и так знакомо и привычно, что мне кажется, что Вы испортили строки переделкой; например: «Как узник, брожу близ окон» для меня лучше. Также: «И ждал вершающего дня… И снова ныне вы зрите в суете меня». И другое многое, например в Ревельской поэме. Стихи Ваши — всегда со мной.

Душевно преданный Вам Александр Блок.

письмо Брюсову, 08.12.1907, 27 лет

Мама, я получил твои ноябрьские только письма и сам давно уж не пишу тебе. Жить становится все трудней — очень холодно. Бессмысленное прожигание больших денег и полная пустота кругом: точно все люди разлюбили и покинули, а впрочем, вероятно, и не любили никогда. Очутился на каком-то острове в пустом и холодном море (да и морозы теперь стоят по 20 градусов, почти без снега, с пронзительным ветром). На остров люди с душой никогда не приходят, а приходят всё по делам — чужие и несносные. На всем острове — только мы втроем, как-то странно относящиеся друг к другу, — все очень тесно. Я думаю, что, если бы ты была в этом городе, то присоединяла бы к этим трем тоскам свою четвертую тоску. Все мы тоскуем по-разному. Я знаю, что должен и имею возможность найти профессию и надежду в творчестве и что надо взять в руки молот. Но не имею сил — так холодно. Тем двум — женщинам с ищущими душами, очень разным, но в чем-то неимоверно похожим, — тоже страшно и холодно. Погода у всех нас в душе точно такая же, как на улице. — Напрасно ты не пишешь мне иногда, я думаю, что теперь очень способен тебя понимать. Твое письмо о ненужности чтения на концертах совпало с большим вечером «Нового искусства», после которого все мы втроем решили, что я больше читать не стану. Я отказываюсь категорически и с 30 ноября нигде не читал. Только в январе и феврале прочту, потому что чувствую обязанность помочь. Все мне здесь надоело — старинные и нестаринные театры и даже Дункан, перед знакомством с которой я уже забастовал. Напиши мне, как ты себя чувствуешь и когда приедешь? Моя тоска не имеет характера беспредметности — я слишком много вижу ясно и трезво и слишком со многим связан в жизни. — Сейчас я сижу один — вечер, через час воротятся Люба и, вероятно, Наталья Николаевна из Старинного театра (они там вдвоем, я был на премьере, а теперь мое «действо» идет там каждый день — довольно забавно). У меня новая бархатная куртка и огромная книжная полка, и я вышел из ванны — так что предаюсь грустным мыслям с комфортом. Но вины не чувствую. Целую обоих вас. О литературных делах лучше расскажу устно.

Caшa.

письмо от 09.12.1907, 27 лет

Бесцельный путь синеет предо мной,
Далекий путь, потоками изрытый,
А дальше — мрак; и в этом мраке скрытый,
Парит судеб Вершитель роковой.

1899

Люблю я страсти легкий пламень
Средь наших мелочных забот, —
Он — как в кольце бесценный камень,
Как древа жизни дивный плод…

1912

Меня бессонница томила, —
Недуг безумный и глухой, —
Блаженство ночи в сад манило,
Где пахло скошенной травой.

1899

Душа ждала, но молчаливо
К твоим просилась берегам,
Где высоко и прихотливо
Терялся в небе белый храм.

1902

Не знаю тебя и не встречу.
Больнее, но легче не встретить.
Лишь знак отреченья замечу —
И легче тебя обесцветить.

1902

Курятся алтари, дымят паникадила
Детей земли.
Богиня жизни, тайное светило —
Вдали.
Поют торжественно; победно славословят
Немую твердь.
И дланями пустынный воздух ловят,
Приемля смерть.
Неуловимая, она не между нами
И вне земли.
А мы, зовущие победными словами, —
В пыли.

1900

Милый Александр Александрович.

Попал в очень трудное положение. Уповал разрешить его благополучно некоторой суммой денег, которую ожидал в начале декабря. Но сумма запоздала, а теперь выяснилось, что она получится лишь в самом конце января. Положение запуталось, а дела мои ведь плохи, как никогда. Будьте добры, если Вам можно, и если это ни чуточку не затруднит Вас, если не чуточку, — ссудите мне пожалуйста 30 р., которые и верну по получении суммы в конце января.

Пользуюсь случаем очень извиниться за старый долг. Будьте добры, подождите его на мне. Я еще не скоро могу вернуть его. Но верну. У меня произойдет наверно перемена обстоятельств к лучшему, но с этим надо терпеливо подождать. Если Вам возможно исполнить мою просьбу, будьте добры — переводом по почте. И если что надо написать — будьте добры, отдельно письмом, а не на переводе. И можно ли, чтобы все это осталось только между нами? Пожалуйста, извините и не сердитесь.

Преданный Вам

С. Панченко.

письмо от 16.12.1911, Петербург, Коломенская, 5, кв. 71, Блоку 31 год

Ныне, полный блаженства,
Перед божьим чертогом
Жду прекрасного ангела
С благовестным мечом.
Ныне сжалься, о боже,
Над блаженным рабом!
Вышли ангела, боже,
С нежно-белым крылом!
Боже! Боже!
О, поверь моей молитве,
В ней душа моя горит!
Извлеки из жалкой битвы
Истомленного раба!

1901