Спите, больные и духом мятежные,
Спите, вам дорог покой!
Ангел навеет рукой белоснежною
Сон золотой!
Каждую ночь над землею туманною
Ангелы веют крылом;
Небо покоит нас негой желанною —
Радостным сном!

1899

Ушли в туман мечтания,
Забылись все слова.
Вся в розовом сиянии
Воскресла синева.
Умчались тучи грозные,
И пролились дожди.
Великое, бесслезное!..
Надейся, верь и жди.

1902

Милый мой Сашура,

Мысль, теперь осуществленная Тобою, посещала и меня не раз за нынешнее лето: собирался написать Тебе о примирении «деятельности» с «созерцательностью» — в смысле перемены факультета «хлебного» (или служебного) на более литературный (и педагогический) однако не хотел «смущать» на случай уже состоявшегося умиротворения в обратном направлении: так можно было заключить из Маминого сообщения о «новой (твоей) ясности» пред наступлением последнего учебного периода и из твоих стихов о «светлой темноте» по крайней мере одного предмета, изучаемого петербургскими юристами на III курсе (в мое время — на II-м). «И тут есть боги» — как сказал когда-то Аристотель, занимаясь даже «внутренностями» животных; но, конечно, «Сотворивый мир открыт» — не говоря о «чувстве» — преимущественно «в разуме» и в «лире», почему от всей души приветствую Тебя на этом, в сущности, и «самом легком» (т. е. благодарном — при талантах) поприще научного труда, к Нему (который «шлет свои дары») нас приближающем, хотя еще и не приравнивающем, в чем убеждает даже «Мефистофель» — несмотря на традиционное свое «eritis sicut Deus».

До свидания зимою в Петербурге. Поздравляю с будущим гражданским совершеннолетием.

Твой папа.

Посылаю всего 300 руб.

8 октября 1901 г. См. Р. S.

P. S. К счастью, и моя ученая «мораль», по-видимому, для Тебя излишня.

письмо отца, 08.10.1901, Блоку - 20 лет

Дитя! Твоим прозрачным словом
Я окрылен.
Ко мне летят мечты о новом
Со всех сторон.
Тоской неведомой, но сладкой
Вся грудь полна,
А в душу просится украдкой
Страстей волна.
Но с силой, прежде непонятной,
Гоню я страсть,
И в сердце царствует невнятно
Любови власть.

1899

Как сон, уходит летний день,
И летний вечер только снится.
За ленью дальних деревень
Моя задумчивость таится.
Дышу и мыслю и терплю.
Кровавый запад так чудесен…
Я этот час, как сон, люблю,
И силы нет страшиться песен.
Я в этот час перед тобой
Во прахе горестной душою.
Мне жутко с песней громовой
Под этой тучей грозовою.

1902

Глухая полночь. Цепененье
На душу сонную легло.
Напрасно жажду вдохновенья —
Не бьется мертвое крыло.
Кругом глубокий мрак. Я плачу,
Зову мои родные сны,
Слагаю песни наудачу,
Но песни бледны и больны.
О, в эти тяжкие мгновенья
Я вижу, что? мне жизнь сулит,
Что крыл грядущее биенье —
Печаль, не песни породит.

1899

Уважаемые подписчики! Приглашаю Вас посетить свой новый канал "90-е". На нем я публикую дневниковые записи из девяностых годов прошлого столетия. Записи людей, оказавшихся свидетелями исчезновения СССР, политиков, актеров, писателей, учителей, научных работников и других. Присоединяйтесь.

https://t.iss.one/devyanostalgiya

Отдавшись снежной вьюге,
Тону в твоих глазах;
В холодном, звездном круге
Мы стынем в белых снах.
В крылатой колыбели
Засни среди снегов;
Пойми напев метели
В строках моих стихов.
Пойми всю силу зова
Победных зимних дней, —
Предайся вьюге снова,
Истаяв сердцем в ней!

1907

СПб. Колокольная, 3. Кв. 10.

13 октября, 1902.

В храм светлый — письмо крупицы от крупицы грязи из-под ногтя ноги гориллы.

Милый Александр Александрович.

Папиросы для Вас заказал, и Вы их получите, надо быть, в среду. Вместе с папиросами получите книгу и карточку.

Я еду наверно во вторник, но не знаю еще куда.

Передайте мой привет всем уважаемым: Александре Андреевне, Марии Андреевне и Франц Феликсовичу. Вас крепко обнимаю и всего целую.

Преданный Вам С. Панченко.

Блоку 21 год

Все эти дни,- такая тоска. И о Вас даже мало думаю, потому что не во время тоски мне о Вас думать. Вы для меня всегдашняя радость. Пусто на душе сейчас, и вокруг, кажется, куда ни посмотришь,- никого нет, никого. Шататься по Анапе уже ноги устали. Была сегодня на кладбище, где отец мой похоронен: и там не так, как всегда, не покой и тоска целительная; она покоя не знает. Если сейчас совершается большое, то так далеко; только отзвуки доходят. И от этого еще тоскливее.

Вот не хотела я Вам никогда о грустном своем говорить, хотела подходить к Вам только, когда праздник у меня, внутренне принаряженная. А теперь пишу о тоске. Может быть, и не сказала бы, а написать хочется. Так же, как только кажется мне, что если бы Вы были сейчас здесь, я бы усадила Вас на свой диван, села бы рядом, и стала бы реветь попросту и Ваши руки гладить. И окажись Вы сейчас здесь, наверное, я начала бы убеждать Вас, что все очень хорошо, и только издали, смотрела бы на Вас.

Все - ничто. И жизнь впустую идет; и эти жизненные ценности,- побрякушки какие-то. Знаю, знаю и помню все время, что они только прикрывают настоящее. Но если у меня есть земные глаза, то они хотят видеть то, что им доступно, и уши мои земные должны земное слушать. Так что зная о том, другом, хочу его знала, здесь не всем видеть.

Солнца много сейчас у нас. Но ни к чему это. Вот и брожу, брожу, будто запрягли меня и погоняют.

Милый Вы мой, такой желанный мой, ведь Вы даже, может быть, не станете читать всего этого. А я так хочу Вас, так изголодалась о Вас. Вот видеть, какой Вы, хочу; и голос Ваш слышать хочу, и смотреть, как Вы нелепо как-то улыбаетесь. Поняли? Даже я, пожалуй, рада, что Вы мне не говорите, чтобы я не писала: все кажется, что, значит, Вам хоть немного нужны мои письма. Все как-то перегорает, все само в себе меняется. И у меня к Вам много изменилось: нет больше по отношению к Вам экзальтации какой-то, как раньше, а ровно все и крепко, и ненарушимо,- проще, может быть, даже стало. Любимый, любимый Вы мой: крепче всякой случайности, и радости, и тоски крепче. И Вы - самая моя большая радость, и тоскую я о Вас, и хочу Вас, все дни хочу.

Где Вы теперь? Какой Вы теперь?

Ваша Елиз. К. -К.

Кузьмина-Караваева Е. - Блоку А., 14.10.1916, 35 лет

Упоительно встать в ранний час,
Легкий след на песке увидать.
Упоительно вспомнить тебя,
Что со мною ты, прелесть моя.
Я люблю тебя, панна моя,
Беззаботная юность моя,
И прозрачная нежность Кремля
В это утро — как прелесть твоя.

1909

Мой месяц в царственном зените.
Ночной свободой захлебнусь
И там — в серебряные нити
В избытке счастья завернусь.
Навстречу страстному безволью
И только будущей Заре —
Киваю синему раздолью,
Ныряю в темном серебре!..
На площадях столицы душной
Слепые люди говорят:
«Что над землею? Шар воздушный.
Что под луной? Аэростат».
А я — серебряной пустыней
Несусь в пылающем бреду.
И в складки ризы темносиней
Укрыл Любимую Звезду.

1903

День поблек, изящный и невинный,
Вечер заглянул сквозь кружева.
И над книгою старинной
Закружилась голова.
Встала в легкой полутени,
Заструилась вдоль перил…
В голубых сетях растений
Кто-то медленный скользил.
Тихо дрогнула портьера.
Принимала комната шаги
Голубого кавалера
И слуги.
Услыхала об убийстве —
Покачнулась — умерла.
Уронила матовые кисти
В зеркала.

1904

«Девяностые» — канал, где день за днем публикуются реальные дневниковые записи 1991 года.

Лчные мысли, страхи и надежды людей на фоне крушения великой страны.

Для тех, кто хочет понять эпоху не через учебники, а через живые эмоции.

Подписывайтесь на «Девяностые». История, рассказанная от первого лица.

https://t.iss.one/devyanostalgiya

Мои печальные порывы,
Мои бесплодные мечты
Тебя настроили тоскливо,
И стала мне враждебна ты.
Что делать! Лучше я не в силах
Тебе, прекрасной, толковать
О преждевременных могилах,
Где тайна — вечная печать.
Но в сердце бедного поэта
Вскипает страстью, горяча,
Прекрасным обликом согрета,
Струя незримого ключа.
Твоя душа ее не чует,
В тебе всё — молодость и свет,
Пока безумствует, тоскует
Тобой непонятый поэт.

1899

Не надо кораблей из дали,
Над мысом почивает мрак.
На снежно-синем покрывале
Читаю твой условный знак.
Твой голос слышен сквозь метели,
И звезды сыплют снежный прах.
Ладьи ночные пролетели,
Ныряя в ледяных струях.
И нет моей завидней доли —
В снегах забвенья догореть,
И на прибрежном снежном поле
Под звонкой вьюгой умереть.
Не разгадать живого мрака,
Которым стан твой окружен.
И не понять земного знака,
Чтоб не нарушить снежный сон.

1907

Друзья, наконец-то появился канал о литературе русского зарубежья!

Это авторский канал-книга, где сплетаются судьбы незамеченных и забытых поэтов и писателей русского зарубежья.
На страницах канала вас ждут ожившие Бунин, Цветаева, Елагин, Бродский, Довлатов — и не только.

Подписывайтесь — поговорим о жизни и творчестве русской эмиграции и о ком незаслуженно молчат...

Ждем всех любителей неизведанной русской литературы!

Мама, два твои письма пришли с прошлой почтой. У нас был два дня сильный ветер, дом дрожал. Сегодня ночью дошел почти до урагана, потом налетела метель, и к утру мы ходили уже по тихому глубокому снегу. До сих пор было нехорошо и нервно, снег все украсил. Сейчас, к вечеру, уже оттепель. Капает с крыш и с веток; мы слепили у пруда болвана из снега, он стоит на коленях и молится, завтра от него, пожалуй, не останется уже ничего.

Однако прожить здесь зиму нельзя — мертвая тоска. Даже мужики с этим согласны. Мы рано ложимся спать. Я за это время переписал наполовину сборник стихов, написал массу писем и читал Ницше, который мне очень близок.

В колодце нет перемен, но это ничего, потому что идет только четвертая сажень. Пруд кончен, с Федором мы рассчитались. В начале ноября, вероятно, уедем. Теперь, говорят, пойдет дождь на неделю, а к ноябрю уже встанет настоящая зима.

Господь с тобой.

Саша.

Мы ходим в валенках. Сильных морозов еще не было.

письмо от 22.10.1910, Шахматово, 29 лет

Милый Александр Александрович.

Очень огорчен Вашим отказом участвовать в концерте гимназии Штемберга. Неужели это Ваше последнее слово? Будьте добры, передумайте пожалуйста Ваш отказ на согласие. Ваше участие так нужно бы нам. Не потому, что Ваше знаменитое имя дает козырную строку на программе, и не потому, что мартышата в гимназии жаждут Вашей поэзии. Ни о каком козырном номере я вовсе и не старался бы. А мартышата, надо думать, не сумеют оценить Вашего стиха. Кто их научил ценить и понимать поэзию; не учитель же словесности?

Но все же надо, чтобы Вас повидали. Пусть они реально, физически в своей обстановке на несколько минут получат возможность общаться с Вашей нежной и изящной душой. Пусть они увидят Ваше лицо, услышат Ваш голос, осязают Вашу манеру. Ничто не пропадет. Ни один жест, ни один вопрос. У воспринимающего все в свое время даст свои всходы. И то, что для мартышат взойдет от Вас, будет странное, нежное и певучее; строгое, быть может. Но не грубое или подлое.

Сегодняшние мартышата завтра будут строить новую ступень цивилизации. Надо, чтобы мы хорошо снарядили их на это. Надо нам потрудиться и пострадать: пусть они пост<роя>т хорошую ступень. И пусть следующим — будет полегче на ней.

А если среди мартышат в этой гимназии есть поэт, или мечтатель, или добрый, тихий, смирный? Знаете, есть такие: никакого поступка ему не припишешь, а он все время ласково теплится, и доброта лучится от него? Ну как для такого не приехать? А тоже, как и для других не приехать? Эти мартышата так глубоко несчастливы. Подумайте: четырнадцатилетний мартышонок — и он несчастлив. Все детство и всю юность они ужасающе одиноки, даже когда они окружены заботой и любовью. Мартышата скучают, плачут и томятся, и их бранят, обижают и им мстят учителя гимназии.

Милый Александр Александрович. Мне очень совестно настаивать, но если как-нибудь Вам возможно, будьте добры, передумайте пожалуйста Ваш отказ на согласие.

Преданный Вам

С. Панченко.

письмо от 23.10.1911, Петербург, Коломенская, 5, кв. 71, Блоку 30 лет

1991 год глазами очевидцев.

Каждый день - новая дневниковая запись жителя СССР. Страх, надежда, быт на фоне распада страны.

"Девяностые" - почувствуйте эпоху кожей. Без цензуры и без прикрас.

https://t.iss.one/devyanostalgiya

Народилась волна —
Ударяет о берег скалистый.
Всё, чем дышит она, —
Дух прозрачный и чистый.
Ночью бурною вал
Налетел на волну молодую
И нещадно терзал
Ее душу живую…
Оттого так бледна,
И, прозрачного полная горя,
Тихо шепчет волна:
«Унеси меня, темное море…»

1899