Когда люди в первый раз показывают друг другу лица, – конечно, прежде всего злые; скалят зубы и огрызаются.

из письма Ремизову А.М., 11.01.1911, 30 лет

Все мы – недурные актеришки...

29 декабря 1901, 21 год

Где же вы, родные сердца, отчего вас так мало...

10 января 1902, 21 год

Когда человек примется писать что бы то ни было – письмо или статью какого угодно содержания, – ему ничего не стоит впасть в догматизм.

22 марта 1902, 21 год

Так или иначе, но руки отваливаются от всякого дела.

26 марта 1902, 21 год

Вся современная жизнь людей есть холодный ужас...

из письма Тутолминой С.Н., 16.01.1916, 35 лет

...живу я в своем мире, и друзья больше не суют сюда своих лоснящихся носов.

из письма матери, 17.01.1908, 27 лет

Я хочу сверх-слов и сверх-объятий.

21 июля 1902, Шахматово, Ночь, 21 год

Надо сначала покончить с тем, что засело внутри...

из письма Чеботаревской А.Н., 19.01.1908, 27 лет

Жизнью теперь у меня называется что-то очень кошмарное, без отдыха радостное или так же без отдыха тоскливое, – а все остальное я пишу на бумаге, сидя за письменным столом, и в этом воплощаю очень много необходимого мне. Пишу много, даже очень, стихов и прозы, частью для денег, частью для себя, и нигде не служу. Благодаря всему этому наша новая квартира, на которую мы с Любой осенью переехали, приобрела богемный характер: ветер свищет, много людей ходит, много разговоров и молчаний.

из письма Гиппиусу А.В., 20.01.1907, Петербург, 26 лет

Мой скепсис – суть моей жизни.

14 августа 1902, 21 год

...если бы я умел быть легким и веселым...

из письма Чеботаревской А.Н. и Сологубу Ф.К., 22.01.1909, 28 лет

Для памяти:

Большой револьвер военный стоил 26 рублей.

Купить маленький карманный (сколько?).

14 августа 1902, 21 год

Писать дневник, или по крайней мере делать от времени до времени заметки о самом существенном, надо всем нам. Весьма вероятно, что наше время — великое...

17 октября 1911, 30 лет

Петербург — самый страшный, зовущий и молодящий кровь — из европейских городов.

17 октября 1911, 30 лет

Кроме «бюрократии», «как таковой», есть «бюрократия общественная». Вот, например, — вчерашнее открытие «Французского института»: присутствуют Аничков, Иван-Странник, Философов, Милюков, М. Ковалевский, Кассо. Телеграмма Коковцова. Все — одна бурда. М. Ковалевский, катающийся по кабакам с дядюшкой моим, директором Горного департамента. Евг. Аничков — «представитель от искусства», никогда не воспринявший ни одного художественного образа, слабый, пьяный, гусар по природе, нашпигованный озлобленной, стареющей и больной Анной Митрофановной, она же — Иван-Странник. Философов, которого тошнит от презрения: он открывает институт, он сочувствует ученику гимназии, застрелившемуся от несправедливости учителя, он ходит по деревне в гетрах и с Пулькой на аркане, он делает выговоры Волконскому, который по крайней мере хоть что-нибудь любит искренно. Милюков, который только что лез вперед со свечкой на панихиде по Столыпине (в день открытия Думы). Кому и чему здесь верить? Разве «прекрасному французскому языку» Кассо? Все — круговая порука, одна путаница, в которой сам черт ногу сломит. И потому — у кого смеет повернуться язык, чтобы сказать хулу на Гесю или подобную ей несчастную жидовку, которая, сидя в грязной комнате на чердаке, смотря на погоду из окна… идет на набережную Екатерининского канала бросать бомбу в блестящего, отчаявшегося, изнуренного царствованием, большого и страстного человека?

19 октября 1911, 30 лет

Читать надо не слишком много и, главное, творчески. Когда дело идет о «чтении для работы» (т. е. попадается много добросовестного и бездарного), то надо напрягать силы, чтобы вырвать у беззубого автора членораздельное слово, которое найдется у всякого, от избытка ли его куриных чувств или от того, что сам матерьял его говорит за себя. Ко всякому автору надо относиться внимательно, — и тогда можно выудить жемчужину из моря его слов.

20 октября 1911, 30 лет

Главное — не суетиться около больших дел, в противном случае около них заведутся неправды, обиды, полуискренние речи и т. п.

из письма Карпову П.И., 27.01.1910, 29 лет

Безалаберный и милый вечер.

20 октября 1911, 30 лет

Толстые — Софья Исааковна похудела и хорошо подурнела, стала спокойнее, в лице хорошая человеческая острота. Тяжелый и крупный Толстой рассказывает, конечно, как кто кого побил в Париже.

20 октября 1911, 30 лет

Разговор с Н.С. Гумилевым и его хорошие стихи о том, как сердце стало китайской куклой.

20 октября 1911, 30 лет