Доктор Нефтель оказывается русским или по крайней мере воспитывавшимся в России. Жена его, как я наконец узнал, княжна Грузинская, двоюродная сестра Егора Ивановича. Они в Америке живут с 1860 г. Ездят часто в Европу, но в России с тех пор не были. Почему они её избегают — неловко было расспрашивать. Оба страшные патриоты, любят Россию настоящей любовью.

10 мая 1891

По случаю Воскресенья все кафе закрыты. Так как это единственные места, где можно: 1) купить папирос, и 2) исполнить малую нужду природы, а я в том и другом чрезвычайно нуждался, то можно себе представить, как велики были мои страданья, пока наконец я добежал дò дому. Остатки английского пуританизма проявляющегося в таких вздорных мелочах, как например в том что иначе как обманом, нельзя достать рюмку виски или стакан пива по Воскресеньям, очень возмущает меня. Говорят, что законодатели, издавшие этот закон в Нью-Йоркском Штате, сами страшные пьяницы.

10 мая 1891

Carnegie*, этот удивительный оригинал, из телеграфных мальчишек обратившийся с течением лет в одного из первых американских богачей, но оставшийся простым, скромным и ничуть не подымающим носа человеком, — внушает мне необыкновенную симпатию — может быть оттого, что и он преисполнен ко мне сочувствия. В течении всего вечера он необыкновенно своеобразно проявлял свою любовь ко мне. Хватал меня за руки крича, что я некоронованный, но самый настоящий король музыки, обнимал (не целуя: здесь никогда мужчины не целуются), выражая мое величие поднимался на цыпочки и высоко вздымал руки, и наконец привел все общество в восторг, представив как я дирижирую. Он сделал это так серьёзно, так хорошо, так похоже, — что я сам был восхищен.

10 мая 1891

*Andrew Carnegie — американский предприниматель шотландского происхождения, крупный сталепромышленник, мультимиллионер и филантроп, финансировал постройку Carnegie Hall.

Майер зашел за мной в 8¼. Ну что я бы делал без Майера? Как бы я достал себе билет именно такой какой нужно, как бы добрался до железной дороги, как бы узнал в какие часы где, как и что мне делать? Я попал в вагон-салон. Это кресельный наш вагон, только кресла расставлены теснее и спиной к окнам, но так что можно поворачиваться во все стороны. Окна большие и вид на обе стороны о совершенно открытый. Рядом с этим вагоном был вагон-ресторан, а еще через несколько вагонов — курительный вагон с буфетом. Сообщение из вагона в вагон совершенно свободное, гораздо удобнее чем у нас, ибо переходы эти крытые. Прислуга, т. е. кондукторы, гарсоны в вагоне-ресторане и в буфете с курильной — негры, очень услужливые и учтивые. В 12 часов я завтракал (цена завтрака один доллар) по карте, имея право съесть хоть все кушанья, назначенные в карте. Обедал в 6, опять таки так, что из нескольких десятков кушаний я мог выбрать что и сколько угодно и опять за один доллар. Вагоны гораздо роскошнее чем у нас, несмотря на отсутствие классов. Роскошь даже совершенно излишняя, например фрески, хрустальные украшения и т. п. Туалетов т. е. отделений, где умывальных приборов с проведенною холодной и горячей водой, полотенец (здесь вообще насчет полотенец удивительное обилие), кусков мыла, щеток и т. п. — множество. Броди по поезду и мойся сколько угодно. Есть ванна и цирюльня. Все это удобно, комфортабельно, — и между тем почему-то наши вагоны мне всё-таки симпатичнее. Но может быть это отражение тоски по родине, которая вчера опять угнетала и грызла меня весь день до сумашествия.

11 мая 1891

Пил чай к сожалению вместе с каким-то господином, надоедавшим разговорами.

11 мая 1891

Более чем когда-нибудь я влюблён в сюжет “Иоланты”, и твоё либретто сделано вполне отлично. Но когда в Руане, иллюстрируя музыкально пряники, солдатиков, кукол и т. п., я увидел, что мне ещё много работы над балетом и лишь потом я могу приняться за оперу, — когда я сообразил, что ни на пути в Америку, ни в ней, ни даже на возвратном пути я не буду иметь возможности работать, — то пришёл в отчаяние, почувствовав полную невозможность как следует исполнить взятое на себя дело. Тут-то я перестал любить “Иоланту”, и именно для того, чтобы снова и страстно её полюбить, я решился отказаться. Как только отказался — так и полюбил. О, я напишу такую оперу, что все плакать будут, — но только к сезону 1892-1893. Я пишу это письмо в вагоне-буфете, единственном, где позволяется курить. Тут же устроены столики для писания писем и телеграмм. Поезд движется с необыкновенной скоростью, и писать трудно. Удобства и комфорт американских железных дорог удивительны,

Письмо к Модесту Чайковскому от 11 мая 1891

Ниагара. Встал в 8-ом часу. Ландо уже было готово. Гидов здесь нет, — и это прекрасно. Описывать красоту водопада не буду; ибо эти вещи трудно выразить словами. Красота и величественность зрелища действительно удивительны. Зелень совершенно свежа и среди травы красуются мои любимчики одуванчики. Страшно хотелось сорвать несколько из этих желтых красавчиков с запахом свежести и весны, но на каждом шагу торчит доска с напоминанием, что даже и wild flowers нельзя срывать. Потом я смотрел на главный водопад Horse Schoe Fall. Грандиозная картина. Оттуда возвратившись на материк, переехали через дивный, смелый, чудный мост на Канадскую сторону. Мост этот выстроен или лучше сказать переброшен через Ниагару всего 2 года тому назад. Голова кружится когда смотришь вниз. На Канадской стороне мне пришлось решиться, дабы не мучиться мыслью, что я струсил, на очень безобразное переодевание, спуск по лифту под водопад, хождение по тоннелю и наконец стояние под самым водопадом, что очень интересно, но немного страшно. На верху приставание с покупкой фотографий и всякой другой дряни. Навязчивость и наглость этих пиявок была бы непостижима, еслибы по чертам лиц мужского и женского пола, терзавших меня предложениями услуг, я не усмотрел, что это Евреи.

12 мая 1891

После обеда ходил к водопаду и вообще по городку пешком. Во время этой прогулки, также впрочем как и утром, никак не мог побороть какую-то особенную, должно быть нервную усталость, мешающую мне как-бы следовало наслаждаться прогулкой и красотой местоположения. Точно будто что-то расклеилось во мне и машина действует несовсем свободно. В 6 часов 15 минут я выехал в спальном вагоне, в отдельной комнате. Прислужник-негр не особенно любезный и непонятливый. Из за него я не мог достать еды и лег спать голодный. Удобства всевозможные: умывальник, мыло, полотенца, роскошная постель. Но спал скверно.

12 мая 1891

«Иоланта» – удивительная опера, наполненная особым драматизмом и светом любви. Премьера состоялась в декабре 1892 года в Мариинском театре. Прошло более ста лет, но и в наше время эта опера завораживает одухотворенностью, проникновенной искренностью, жизнеутверждающим началом и особым тайным смыслом. Ее философское содержание и посыл актуальны и созвучны любому времени.

🗓️ Услышать оперу в исполнении солистов «Геликон-оперы» - одного из лучших оперных театров, можно со 2 по 5 февраля.
В сегодняшнем цифровом мире блеск гаджетов ослепляет миллионы зрячих, но оставаться человеком сможет только тот, кто сохранит зоркость сердца… Только настоящая любовь способна исцелить и телесную слепоту, и духовную.

🎫 Билеты на сайте театра

Проснулся в 5 часов усталый и с мучительными мыслями о предстоящей ужасной неделе. Приехал к себе в 8 часов. Взял ванну, рад был увидеть доброго Макса, но огорчился прочтя в газете известие о покушении на Наследника*.

13 мая 1891

*11 мая 1891 года на цесаревича Николая Александровича (будущего Николая II), совершавшего путешествие по Японии, во время прогулки напал психически неуравновешенный полицейский. Николай получил две не слишком серьезные раны.

...чувствовал себя до того усталым, раздраженным и несчастным, что едва удерживался от слез.

13 мая 1891

Дача Майера и окрестная дачи очень напоминают по стилю подмосковные дачи. Разница только в том, что под Москвой есть рощи, трава, цветы; здесь ничего кроме песку. Ничего безотраднее этих дач и представить себе было бы нельзя, если бы не океан, который заставляет позабыть все что по нашим понятиям составляет прелесть дачной или деревенской жизни. Вскоре по приезде мы сели обедать. Семья добрая и милая, но умственный уровень их очень низок, вследствие чего я особенно сильно скучал и томился.

13 мая 1891

Ходил к морю и восхищался.

14 мая 1891

Дело дошло до того, что я теперь уже решительно не в состоянии писать письма. Ни одной минуты нет свободной. Устаю до полного отупения. Сегодня мне предстоит большой обед, отъезд в 12 часов ночи в Балтимору, завтра репетиция и концерт, послезавтра Вашингтон, потом Филадельфия, потом 2 дня здесь, причём все мои часы уже разобраны, и наконец 21-го утром отъезд. Боже! Дождусь ли я наконец этой вожделенной минуты!!! Приблизительно через неделю по получении этого письма я тебя увижу!! Это представляется мне недостижимым, баснословным счастием; стараюсь поменьше об этом думать, дабы иметь силы выдержать ещё несколько томительных дней. И тем не менее я предвижу, что буду вспоминать Америку с любовью. Уж очень меня хорошо здесь принимают.

Письмо к Бобу Давыдову от 14 мая 1891

...наконец добрались до вокзала железной дороги. Здесь Рейнгардт (без помощи которого я бы пропал) устроил меня в удобном компартименте; ласковый негр сделал мне постель, на которую я повалился одетый, не имев силы разоблачиться и немедленно заснул как убитый. Спал крепко, но мало. Негр разбудил меня за час до прихода поезда в Балтимору.

14 мая 1891

[Балтимор].
В гостинице приняли как водится с холодом и пренебрежением. Очутившись один в комнате, я почувствовал себя необыкновенно жалким и несчастным, главное оттого, что иначе как по Английски никто не говорит. Немножко поспал. Отправился в ресторан есть Briekfast и очень раздражился на прислужника-негра, никак не хотевшего понять, что я просто хочу чаю с хлебом и маслом. Пришлось идти в Office, где тоже никто ничего не понял.

15 мая 1891

[Балтимор].
После концерта поехали переодеваться домой, а не прошло и получаса как приехал за нами колоссальный по фигуре и колоссально гостеприимный Кнабе. Этот безбородый великан устроил в мою честь у себя пиршество. Я застал там большое общество. M-lle von Fernow, бывший друг Котека, очутившаяся в Балтиморе в качестве музыкальной учительницы, композитор и директор Консерватории Гамерик, глубокий старец Курляндер-пианист, Бурмейстер композитор, Финк профессор пения, очень остроумный и красноречивый застольный оратор, 2 сына Кнабе, 2 его племянника, музыкальный критик Sun’a (здешней газеты) и еще несколько господ, коих фамилии не помню и один из коих бывал в Петербурге. Последний потешил нас после обеда фокусами. Обед был бесконечный, страшно вкусный, обильный и едой и вином, коего Кнабе усердно подливал в течении всего обеда. Начиная с середины обеда я почувствовал необыкновенную усталость и невообразимую ненависть ко всем, но главное к двум соседкам: M-lle v. Fernow и сестре aus der Ohe. После обеда беседовал со всеми по немножку, больше всего с старцем Курляндером, смотрел фокусы упомянутого выше господина, слушал фортепианный концерт молодого пианиста Бурмейстера, курил и пил без конца. В 11½ Кнабе отвез меня и сестер Aus der Ohe домой. Я повалился в постель как сноп и заснул сейчас-же как убитый.

15 мая 1891

[Балтимор].
Балтимора очень хорошенький, чистенький город. Дома небольшие, все красные, кирпичного цвета и с белыми, мраморными лестницами перед входом. Прежде всего поехали на фабрику Кнабе и осмотрели его огромное фортепьянное производство во всех подробностях. В сущности оно очень интересно и особенно некоторые машины весьма понравились мне; да и вид массы рабочих с серьёзными, умными лицами, столь чистоплотных и заботливо одетых не смотря на черную работу — оставляет хорошее впечатление. Но я ощущал ту особенную, американскую утреннюю усталость, которая тяготит меня здесь с первого дня приезда. С трудом даже говорил и понимал что говорили другие. Стакан пива предложенный Кнабе после осмотра весьма ободрил меня.

16 мая 1891

...уехал в Вашингтон. Ехал всего ¾ часа. Был встречен Боткиным. Поцеловавшись с ним имел несчастие потерять шатавшийся передний зуб и с ужасом услышал из уст своих шипящие буквы с совершенно новым, особенным присвистыванием. Очень неприятно.

16 мая 1891

[Вашингтон].
Обед был для меня устроен в Metropolitan Club, где Боткин и его сослуживцы члены. Обедали мы вчетвером: он, я, Грегр, советник посольства и Гансен первый секретарь. Грегр спортсмен и как раз в этот день он на скачках взял первый приз. Гансен — музыкант. Оба очень милые, симпатичные. Гансен немного напоминает манерами г. Никитенко и вообще петербуржцев этого типа. Люди они молодые, но Гансен уже плешив. Обед был очень веселый и я наслаждался счастием говорить исключительно по русски, хотя счастие это омрачалось констатированием печального факта, что мои ч, ш, щ, шипят и свистят по старчески.

16 мая 1891

[Вашингтон].
Проснулся под приятным впечатлением вчерашнего дня. Необыкновенно отрадно мне было быть среди русских и иметь возможность обходиться без иностранных языков. Напившись чаю внизу, погулял по городу, который очень мил. Он весь утопает в роскошной, весенней зелени. Возвратившись домой (американская утренняя усталость всё-таки дает себя чувствовать) предавался полудремоте в необычайно комфортабельном кресле.

17 мая 1891