Возвратившись домой имел крайнее неудовольствие принять ворвавшегося ко мне M-r Buso (один из французских пароходных приятелей). Он сидел бесконечно долго, имея напускной, грустный вид и как бы ожидая, что я спрошу почему он расстроен. Когда я наконец предложил ему этот вопрос, то Buso рассказал, что у него вчера в Central-Park украли все деньги и что он пришел просить у меня 200 фр. А богатый отец? a миллиарды пробок, которые фабрикуются и рассылаются по всему миру? Все эти росказни его значит вздор? Я объявил ему, что теперь денег не имею, но может быть дам в конце недели. Очень все это подозрительно и я начинаю думать, что не он-ли стянул мой кошелек на пароходе?

5 мая 1891

Милый друг Алексей Иванович! Прости, что я так поздно собрался тебе написать. У меня и дела много, и гости одолевают, да и такая тоска меня терзает, что ни за что взяться не хочется. Впрочем, слава Богу, я совершенно здоров. Место на пароходе, на котором я поеду, уже занято, я поеду 21-го мая, в самый Николин день. В конце месяца буду дома. Пишу “дома”, а где этот дом — не знаю. Надеюсь, что ты догадался мне написать и что я скоро получу от тебя известие. Репетиции идут теперь ежедневно. Сегодня первый концерт; последний через пять дней. После того поеду посмотреть на водопад Ниагару. Затем буду дирижировать в Филадельфии и Балтиморе, а 21, бог даст, выеду!!!!

Письмо к Алексею Софронову от 5 мая 1891

Чайковский, — полный с проседью, хорошо сложенный, интересный человек лет около шестидесяти. Он, кажется, немного стесняется и отвечает на рукоплескания рядом резких и коротких поклонов. Но как только берет палочку, его самообладание возвращается. Вот что я прочел сегодня в «Herald»*. Меня злит, что они пишут не только о музыке, но и о персоне моей. Терпеть не могу когда замечают мое смущение и удивляются моим «brusque and jerky bows» [«резким и коротким поклонам»].

6 мая 1891

*Статья «Music crowned in its new home» из газеты «New York Herald», 6 May 1891.

В антракте был таскаем по ложам к различным здешним тузам. Карнеги (симпатичный миллионер, основатель Musik-Hall) зовет обедать к себе в Воскресенье, но я принять не мог, ибо должен на весь день ехать к М-ру Smolls за город. Домой, отделавшись от всех, пошел пешком. Ужинал в ресторане внизу. Письма от Моди и Коли-брата. Сильный пожар где то.

6 мая 1891

Обед. Напились немножко.

11 июля 1887

51 год. Страшно волнуюсь в утро этого дня. В 2 часа предстоит концерт с сюитой. Удивительная вещь этот своеобразный страх. Уж сколько раз этой самой сюитой я дирижировал! Идет она прекрасно; чего бояться? А между тем я невыносимо страдаю! Страдания мои шли все crescendo. Никогда я кажется так не боялся. Не оттого-ли это, что здесь обращают внимание на мою внешность и что моя застенчивость тут даст себя знать? Как бы то ни было, но переживши несколько тяжелых часов, особенно последний, когда в ожидании выхода пришлось вести разговоры с Fr. Mielke и т. п. я наконец вышел, был опять превосходно принят и произвел, как говорится в сегодняшних газетах, сенсацию. После сюиты сидел в кабинете Рено и давал аудиенции репортерам (о эти репортеры!), между прочим очень известному Жаксону. Заходил в ложу к M-me Рено, приславшей мне в это утро массу цветов, точно предчувствуя, что сегодня день моего рождения. Чувствовал необходимость остаться одному и поэтому продравшись сквозь толпу дам окружавших меня в корридоре и пучивших на меня глаза, в коих я невольно и с удовольствием читал восторженное сочувствие, отказавшись от приглашений семейства Рено я побежал домой. Здесь написал записку Боткину, что не могу, согласно обещанию с ним обедать; затем облегченный и, на сколько могу, счастливый, отправился фланировать, обедать, заходить в кафе, словом предаваться наслаждению молчания и одиночества. Очень рано лег спать.

7 мая 1891

Начинаю затрудняться относительно времени для писем и этого дневника. Осаждают посетители: репортеры, композиторы, авторы либретто, из коих один старичок, принесший мне оперу «Wlasta», очень тронул меня рассказом о смерти единственного сына, а главное целые вороха писем со всех концов Америки с просьбой автографа, — на которыя я очень добросовестно отвечаю.

8 мая 1891

Был у Кнабе. Он с Майером был у Мартинелли [ресторан] (где я их застал с компанией за шампанским); благодарил их обоих за превосходный подарок, сделанный вчера (статуя свободы). Как-то только пропустят в России эту штуку?

8 мая 1891

Посетители без конца, в том числе две русские дамы. Первая из них: г-жа Мак-гахан, вдова знаменитого корреспондента во время войны 1877 г., сама состоящая корреспонденткой «Русских Ведомостей» и «Северного Вестника». Так как впервые мне пришлось разговориться по душе с русской женщиной, — то случился скандал. Вдруг подступили слёзы, голос задрожал и я не мог удержать рыданий. Выбежал в другую комнату и долго не выходил. Сгораю от стыда, вспоминая этот неожиданный пассаж.

8 мая 1891

Ужин был обильный, но кухня американская, т. е. необыкновенно противная.

8 мая 1891

Моя рассеянность делается несносна и кажется свидетельствует о моей старости. Между прочим, все ужинавшие были удивлены, когда я сказал что мне вчера минуло 51 г. Карнеги особенно удивлялся; им всем казалось (кроме знавших мою биографию), что мне гораздо больше. Не постарел ли я за последнее время? Весьма возможно. Я чувствую, что что-то во мне расклеилось. Довезли меня в карете Карнеги. Под впечатлением разговоров о моей старообразности, всю ночь видел страшные сны. По гигантскому каменному скату я неудержимо катился в море и уцеплялся за маленький уголок какой-то скалы. Кажется все это отголосок вечерних разговоров о моей старости.

8 мая 1891

Ромейко присылает мне ежедневно ворохи газетных вырезок обо мне. Все они без исключения хвалебны в высшей степени. 3-ю сюиту превозносят до небес, но едва-ли не еще больше мое дирижированье. Неужели я в самом деле так хорошо дирижирую? Или Американцы пересаливают?!!!

8 мая 1891

Представь себе, Паничка! Все в один голос говорят, что я талантливый дирижёр. Если это правда, то странно, что целую жизнь я ошибался и воображал себя, наоборот, вполне неспособным в этом отношении.

из письма к Прасковье Чайковской от 9 мая 1891

Модя! Я начинаю очень затрудняться относительно времени для писания писем. Когда бывает по утром свободная минутка — пишу дневник. Сегодня кончается моя нью-йоркская деятельность. Я имел покамест грандиозный успех, и особенно сюита очень понравилась. Пресса воспевает мне такую хвалу, о которой в России я никогда и помышлять не мог. Дамы во время антрактов и после концерта собираются толпами глазеть на меня, а иные подходят и высказывают восторги. Все ко мне ужасно милы. Время начинает проходить быстро, и уже через 1½ недели я надеюсь выехать. Сегодня и завтра предстоят тяжёлые дни, т. е. ни одной минуты свободы; но зато в понедельник я уезжаю один на Ниагару.

из письма к Модесту Чайковскому от 9 мая 1891

Чем дальше, тем больше время поглощается репетициями, концертами, приёмом и посещением гостеприимных американцев. Модест, вероятно, сообщил тебе краткие известия обо мне. Теперь я веду подробный дневник, который, приехавши, дам тебе прочитать. В кратком письме всего не расскажешь. В общем я очень доволен американским приёмом; меня очень здесь честят и ласкают. Но я все-таки раскаиваюсь, что поехал сюда. Мне кажется, что это путешествие очень состарит меня. Хотя я совершенно здоров телом, но духом — нет. Очень мне трудно пребывание среди чужих людей, да притом ещё говорящих на чуждом мне языке. Очень я тоскую по России, по близким и ничто меня не радует. Все, что я здесь вижу, поражает грандиозностью размеров, шириной и смелостью предприятий. Новые дома, например, все строятся не менее как в 13 этажей, а один новый отель имеет их 17. В Чикаго пошли ещё дальше: выстроили дом в 21 этаж!!! И все делается по этой марке. Ещё меня восхищает американский комфорт.

Письмо к Николаю Чайковскому от 9 мая 1891

...тип бойкой московской барыни. Хочет казаться умной и самостоятельной, но в сущности кажется ни ума ни самостоятельности нет.

10 мая 1891

Доктор Нефтель оказывается русским или по крайней мере воспитывавшимся в России. Жена его, как я наконец узнал, княжна Грузинская, двоюродная сестра Егора Ивановича. Они в Америке живут с 1860 г. Ездят часто в Европу, но в России с тех пор не были. Почему они её избегают — неловко было расспрашивать. Оба страшные патриоты, любят Россию настоящей любовью.

10 мая 1891

По случаю Воскресенья все кафе закрыты. Так как это единственные места, где можно: 1) купить папирос, и 2) исполнить малую нужду природы, а я в том и другом чрезвычайно нуждался, то можно себе представить, как велики были мои страданья, пока наконец я добежал дò дому. Остатки английского пуританизма проявляющегося в таких вздорных мелочах, как например в том что иначе как обманом, нельзя достать рюмку виски или стакан пива по Воскресеньям, очень возмущает меня. Говорят, что законодатели, издавшие этот закон в Нью-Йоркском Штате, сами страшные пьяницы.

10 мая 1891

Carnegie*, этот удивительный оригинал, из телеграфных мальчишек обратившийся с течением лет в одного из первых американских богачей, но оставшийся простым, скромным и ничуть не подымающим носа человеком, — внушает мне необыкновенную симпатию — может быть оттого, что и он преисполнен ко мне сочувствия. В течении всего вечера он необыкновенно своеобразно проявлял свою любовь ко мне. Хватал меня за руки крича, что я некоронованный, но самый настоящий король музыки, обнимал (не целуя: здесь никогда мужчины не целуются), выражая мое величие поднимался на цыпочки и высоко вздымал руки, и наконец привел все общество в восторг, представив как я дирижирую. Он сделал это так серьёзно, так хорошо, так похоже, — что я сам был восхищен.

10 мая 1891

*Andrew Carnegie — американский предприниматель шотландского происхождения, крупный сталепромышленник, мультимиллионер и филантроп, финансировал постройку Carnegie Hall.

Майер зашел за мной в 8¼. Ну что я бы делал без Майера? Как бы я достал себе билет именно такой какой нужно, как бы добрался до железной дороги, как бы узнал в какие часы где, как и что мне делать? Я попал в вагон-салон. Это кресельный наш вагон, только кресла расставлены теснее и спиной к окнам, но так что можно поворачиваться во все стороны. Окна большие и вид на обе стороны о совершенно открытый. Рядом с этим вагоном был вагон-ресторан, а еще через несколько вагонов — курительный вагон с буфетом. Сообщение из вагона в вагон совершенно свободное, гораздо удобнее чем у нас, ибо переходы эти крытые. Прислуга, т. е. кондукторы, гарсоны в вагоне-ресторане и в буфете с курильной — негры, очень услужливые и учтивые. В 12 часов я завтракал (цена завтрака один доллар) по карте, имея право съесть хоть все кушанья, назначенные в карте. Обедал в 6, опять таки так, что из нескольких десятков кушаний я мог выбрать что и сколько угодно и опять за один доллар. Вагоны гораздо роскошнее чем у нас, несмотря на отсутствие классов. Роскошь даже совершенно излишняя, например фрески, хрустальные украшения и т. п. Туалетов т. е. отделений, где умывальных приборов с проведенною холодной и горячей водой, полотенец (здесь вообще насчет полотенец удивительное обилие), кусков мыла, щеток и т. п. — множество. Броди по поезду и мойся сколько угодно. Есть ванна и цирюльня. Все это удобно, комфортабельно, — и между тем почему-то наши вагоны мне всё-таки симпатичнее. Но может быть это отражение тоски по родине, которая вчера опять угнетала и грызла меня весь день до сумашествия.

11 мая 1891

Пил чай к сожалению вместе с каким-то господином, надоедавшим разговорами.

11 мая 1891