Дома в Down-Town колоссальны до бессмыслицы; по крайней мере я отказываюсь понять как можно жить в 13-м этаже. Мы взобрались с Майером на крышу одного из таких домов; вид оттуда великолепный, — но у меня голова кружилась при взгляде на мостовую Broadway. Потом Майер выхлопотал мне позволение посмотреть на государственное казначейство с его подвалами в коих хранятся сотни миллионов золота, серебра и новых банковых и кредитных бумаг. Необыкновенно любезные, хотя и важные чиновники водили нас по этим подвалам, отворяя монументальные двери таинственными замками и столь-же таинственным верчением каких-то металлических шишечек. Мешки золота, похожие на мешки с мукой в амбарах, покоятся в хорошеньких, чистеньких, освещенных электричеством чуланчиках. Мне дали подержать пачку новых билетов, ценностью в 10.000.000 долларов. Наконец я понял, почему золота и серебра нет в обращении; мне только тут объяснили эту странность. Оказывается, что Американец предпочитает грязные, отвратительные бумажонки металлу, находя их удобнее и практичнее. За то бумажки эти, не так как у нас, благодаря огромному количеству хранимого в казначействе благородного металла, ценятся больше золота и серебра.

1 мая 1891

...чувствовал какую-то особенную, должно быть старческую, отвратительную усталость.

1 мая 1891

...в 5 часов я уже стремился к г. Виллиаму von Sachs. Он живет в огромном доме, в коем могут нанимать нумера лишь холостые мущины. Женщин в этот странный американский монастырь допускают лишь в качестве гостей. И самый дом, и квартира Sachs’a очень элегантны и изящны. У него я застал маленькое общество, которое постепенно увеличивалось и нас набралось порядочно. Это был 5 о clock Тea. Играла пианистка Вильсон (вчера бывшая у меня), большая поклонница русской музыки, исполнившая между прочим прелестную серенаду Бородина. Отделавшись от приглашений, я провел вечер один и, Боже, как это было приятно! Обедал в ресторане Гофмана, по обыкновению без всякого удовольствия. Прогуливаясь по дальнему Broadway наткнулся на митинг социалистов, в красных шапках. Тут было, как я узнал на другой день из газет, 5.000 человек со знаменами, громадными фонарями и на них надписями в роде следующей: «Братья! Мы рабы в свободной Америке. Не хотим работать больше 8 часов!» Однако вся эта демонстрация показалась мне каким-то шутовством, да кажется так и смотрят на неё туземцы, судя по тому, что любопытных было мало и публика циркулировала совершенно по будничному. Лег спать усталый телом, но несколько отдохнувший душой.

1 мая 1891

В 10¼ часов был уже в Musik-Hall на репетиции. Она происходила уже в большом зале при шуме рабочих, стуке молотка, суете распорядителей. Расположен оркестр в ширину всей громадной эстрады, вследствие чего звучность скверная, не ровная. Эти причины скверно действовали на мои нервы и несколько раз я чувствовал приступы бешенства и желанье со скандалом бросить все и убежать. Кое как проиграл сюиту, кое-как марш, а фортепьянный концерт, вследствие беспорядка в нотах и усталости музыкантов, бросил в середине 1-ой части. Страшно усталый вернулся домой, взял ванну, переоделся и отправился к Майеру. С ним опять завтракал в Итальянском ресторане. Дома спал. Пианистка von der Ohe пришла в 5 часов и сыграла мне концерт, столь неудачно репетированный утром. Писал к Направнику (ответ на милейшее его письмо). Обедал внизу с отвращением. Гулял по Broadway. Рано лег спать. Слава Богу, сон не покидает меня.

2 мая 1891

Депеша от Юргенсона: «Христос Воскресе».

3 мая 1891

...только тот кто знал, что значит быть далеко от своих, знает цену письмам.

3 мая 1891

Меня посетил г.Наррайнов* с женой. Он высокий, бородатый, полуседой человек, очень грязно одетый, жалующийся на болезнь спинного хребта, говорящий по русски не без акцента, но хорошо; ругаюший жидов (хотя сам очень смахивает на еврея); она — некрасивая англичанка (sic, не американка) ни слова не говорящая иначе как по английски. Она принесла ворох газет, указывая в них на статьи свои. Зачем эти люди приходили ко мне — я не знаю. Он спрашивал, сочинил ли я фантазию на «Красный сарафан». На отрицательный ответ он заявил удивление и прибавил: «Странно! Тальберг сочинил, вы нет! Вы должны это сделать как русский. Я вам пришлю фантазию Тальберга и вы пожалуйста сделайте вроде его!» Насилу я спровадил этих странных гостей.

3 мая 1891

*Личность господина Наррайнова и его жены до сих пор не установлена, и, возможно, Чайковский неправильно записал их фамилию.

Летом Ревель очарователен — это тебе всякий скажет.

из письма к Анатолию Чайковскому от 3 мая 1891

Единственные отрадные часы или, лучше сказать, минуты — то, когда я вечером у себя один и имею в перспективе ночь и утро, обеспеченное от посещений.

из письма к Н.Г. Конради от 4 мая 1891

Нью-Йорк, здешние жители, здешнее гостеприимство и дружелюбие, внимание и почёт, всюду мне оказываемый, — все это мне ужасно нравится. Но все это так не похоже на наш быт, наши нравы, что нужно писать очень подробно и много, дабы дать хоть приблизительное понятие об Америке. Поэтому я и решил написать в форме дневника подробную историю моего пребывания здесь, которая будет, конечно, интереснее, чем отрывочные сведения, которые я сообщал бы в каждом письме отдельно. Настроение духа моего теперь, конечно, несколько лучше, чем в первые дни пребывания в Нью-Йорке. Я успел уже несколько обжиться. Но тем не менее я живу только мыслью о том, как бы скорее уехать.

Письмо к А.П. Мерклинг от 4 мая 1891

Dow-Town-Club есть ничто иное как превосходнейший ресторан, в который однако не пускают никого кроме членов клуба. Все это коммерческие люди, которым далеко до дому, и поэтому они там кушают свой lunch. После превосходного завтрака я пошел по Броадвею пешком, увы, с Майером. Этот добрейший немец никак не может понять, что его жертвы ради меня излишни и даже тяжки для меня. Что за удовольствие было-бы одному пройтись! Но Майер готов пренебречь своими сложными занятиями лишь-бы только не оставлять меня одного. Итак, несмотря на мои уговаривания поехать домой и заниматься делом, он тащился со мной 1½ часа пешком! Вот прогулка, которая может дать понятие о длине Броадвея. Мы шли 1½ часа, а прошли едва только треть этой улицы!!!

4 мая 1891

Слуга Макс подающий мне по утрам чай провел все свое детство в Нижнем-Новгороде и учился в тамошней школе. С 14 летнего возраста он жил то в Германии, то в Нью-Йорке. Теперь ему 32 года и русский язык он забыл настолько, что выражается с большим трудом, но большинство обыденных слов знает. Мне очень приятно бывает говорить с ним немножко по русски.

5 мая 1891

...волновался по поводу предстоявшего первого появления на вечернем концерте перед 5 тысячной публикой.

5 мая 1891

Возвратившись домой имел крайнее неудовольствие принять ворвавшегося ко мне M-r Buso (один из французских пароходных приятелей). Он сидел бесконечно долго, имея напускной, грустный вид и как бы ожидая, что я спрошу почему он расстроен. Когда я наконец предложил ему этот вопрос, то Buso рассказал, что у него вчера в Central-Park украли все деньги и что он пришел просить у меня 200 фр. А богатый отец? a миллиарды пробок, которые фабрикуются и рассылаются по всему миру? Все эти росказни его значит вздор? Я объявил ему, что теперь денег не имею, но может быть дам в конце недели. Очень все это подозрительно и я начинаю думать, что не он-ли стянул мой кошелек на пароходе?

5 мая 1891

Милый друг Алексей Иванович! Прости, что я так поздно собрался тебе написать. У меня и дела много, и гости одолевают, да и такая тоска меня терзает, что ни за что взяться не хочется. Впрочем, слава Богу, я совершенно здоров. Место на пароходе, на котором я поеду, уже занято, я поеду 21-го мая, в самый Николин день. В конце месяца буду дома. Пишу “дома”, а где этот дом — не знаю. Надеюсь, что ты догадался мне написать и что я скоро получу от тебя известие. Репетиции идут теперь ежедневно. Сегодня первый концерт; последний через пять дней. После того поеду посмотреть на водопад Ниагару. Затем буду дирижировать в Филадельфии и Балтиморе, а 21, бог даст, выеду!!!!

Письмо к Алексею Софронову от 5 мая 1891

Чайковский, — полный с проседью, хорошо сложенный, интересный человек лет около шестидесяти. Он, кажется, немного стесняется и отвечает на рукоплескания рядом резких и коротких поклонов. Но как только берет палочку, его самообладание возвращается. Вот что я прочел сегодня в «Herald»*. Меня злит, что они пишут не только о музыке, но и о персоне моей. Терпеть не могу когда замечают мое смущение и удивляются моим «brusque and jerky bows» [«резким и коротким поклонам»].

6 мая 1891

*Статья «Music crowned in its new home» из газеты «New York Herald», 6 May 1891.

В антракте был таскаем по ложам к различным здешним тузам. Карнеги (симпатичный миллионер, основатель Musik-Hall) зовет обедать к себе в Воскресенье, но я принять не мог, ибо должен на весь день ехать к М-ру Smolls за город. Домой, отделавшись от всех, пошел пешком. Ужинал в ресторане внизу. Письма от Моди и Коли-брата. Сильный пожар где то.

6 мая 1891

Обед. Напились немножко.

11 июля 1887

51 год. Страшно волнуюсь в утро этого дня. В 2 часа предстоит концерт с сюитой. Удивительная вещь этот своеобразный страх. Уж сколько раз этой самой сюитой я дирижировал! Идет она прекрасно; чего бояться? А между тем я невыносимо страдаю! Страдания мои шли все crescendo. Никогда я кажется так не боялся. Не оттого-ли это, что здесь обращают внимание на мою внешность и что моя застенчивость тут даст себя знать? Как бы то ни было, но переживши несколько тяжелых часов, особенно последний, когда в ожидании выхода пришлось вести разговоры с Fr. Mielke и т. п. я наконец вышел, был опять превосходно принят и произвел, как говорится в сегодняшних газетах, сенсацию. После сюиты сидел в кабинете Рено и давал аудиенции репортерам (о эти репортеры!), между прочим очень известному Жаксону. Заходил в ложу к M-me Рено, приславшей мне в это утро массу цветов, точно предчувствуя, что сегодня день моего рождения. Чувствовал необходимость остаться одному и поэтому продравшись сквозь толпу дам окружавших меня в корридоре и пучивших на меня глаза, в коих я невольно и с удовольствием читал восторженное сочувствие, отказавшись от приглашений семейства Рено я побежал домой. Здесь написал записку Боткину, что не могу, согласно обещанию с ним обедать; затем облегченный и, на сколько могу, счастливый, отправился фланировать, обедать, заходить в кафе, словом предаваться наслаждению молчания и одиночества. Очень рано лег спать.

7 мая 1891

Начинаю затрудняться относительно времени для писем и этого дневника. Осаждают посетители: репортеры, композиторы, авторы либретто, из коих один старичок, принесший мне оперу «Wlasta», очень тронул меня рассказом о смерти единственного сына, а главное целые вороха писем со всех концов Америки с просьбой автографа, — на которыя я очень добросовестно отвечаю.

8 мая 1891

Был у Кнабе. Он с Майером был у Мартинелли [ресторан] (где я их застал с компанией за шампанским); благодарил их обоих за превосходный подарок, сделанный вчера (статуя свободы). Как-то только пропустят в России эту штуку?

8 мая 1891