Спал тревожно. После чая писал письма. Прошелся по 5 Avenue. Какие дворцы на ней! Завтракал дома, один. У Майера*. Доброта и внимательность этого милого человека просто поражает меня и я, по парижской привычке, все стараюсь постигнуть: чего ему от меня надобно? Но нет! — ничего.

29 апреля 1891

*Майер Фердинанд — представитель фирмы «У. Кнабе и К», производившей фортепиано.

Обед начался в 7½ часов и кончился ровно в 11. Я пишу это без малейшего преувеличения; таков здешний обычай. Перечислить все кушанья невозможно. В середине обеда было подано в каких-то коробочках мороженое, а при них аспидные дощечки с грифельным карандашом и губкой, на коих были изящно написаны грифелем отрывки из моих сочинений. Тут же я должен был на этих дощечках написать свой автограф. Беседа была очень оживленная. Я сидел между M-me Рено и M-me Дамрош, очень симпатичной и грациозной женщиной. Против меня восседал маленький старичок Carnegie*, обожатель Москвы и обладатель 40 миллионов долларов. Удивительно его сходство с Островским. Он все время толковал о том, что нужно привезти в Нью-Йорк хор наших певчих.

29 апреля 1891

Карнеги Эндрю (1835-1919) — американский предприниматель, филантроп, финансировал постройку Мюзик-Холла, который с 1898 года носит его имя.

...сидел на диване как истукан часа полтора, предаваясь наслаждению покоя и одиночества.

30 апреля 1891

Как водится плакал.

30 апреля 1891

В общем Нью-Йорк, американские нравы, американское гостеприимство, самый вид города, необыкновенная комфортабельность обстановки — все это мне очень по сердцу, и будь я моложе, я бы, вероятно, испытывал бы большое удовольствие от пребывания в интересной новой стране. Но я все это переношу как бы лёгкое и смягчённое благоприятными обстоятельствами наказание. Мысль и стремление одно: домой, домой, домой!!!! Есть надежда, что 12-го я уеду. Меня здесь всячески ласкают, честят, угощают. Оказывается, что я в Америке вдесятеро известнее, чем в Европе. Сначала, когда мне это говорили, я думал, что это преувеличенная любезность. Теперь я вижу, что это правда. Это громадный город скорее странный и оригинальный, чем красивый. Есть длинные дома в один этаж и есть дома в 11 этажей, а один дом (новая, только что отстроенная гостиница) в 17 этажей. Но что для тебя всего интереснее из нью-йоркских, порядков, это что при каждой квартирке, при каждом номере гостиницы имеется уборная, в которой, кроме ватерклозета, умывальник и ванна с проведенной горячей и холодной водой. Полоскаясь утром в ванне, я всегда думаю о тебе. Освещение электрическое и газовое. Свечей вовсе не употребляется. По лестницам никто, кроме прислуги, никогда не ходит. Лифт действует постоянно, с невероятной быстротой поднимаясь, опускаясь, выпуская и впуская обитателей гостиницы и гостей. Что касается улиц, то кроме той оригинальности, что на главной улице домишки чередуются с домищами, замечается та особенность, что улица сама по себе не особенно шумна и не особенно многолюдна. Это объясняется тем, что извозчиков, фиакров нет, или почти нет. Движение происходит или по конке, или по настоящей железной дороге, идущей с разветвлениями через весь громадный город. При этом утром все население стремится к востоку, где находится Down-Town, т. е. часть города с купеческими конторами. А к вечеру все это возвращается по домам. Живут как в Лондоне: каждая квартира есть отдельный дом в несколько этажей, словом, в вышину, а не в ширину дома.

Письмо к Бобу Давыдову от 30 апреля 1891

Дома в Down-Town колоссальны до бессмыслицы; по крайней мере я отказываюсь понять как можно жить в 13-м этаже. Мы взобрались с Майером на крышу одного из таких домов; вид оттуда великолепный, — но у меня голова кружилась при взгляде на мостовую Broadway. Потом Майер выхлопотал мне позволение посмотреть на государственное казначейство с его подвалами в коих хранятся сотни миллионов золота, серебра и новых банковых и кредитных бумаг. Необыкновенно любезные, хотя и важные чиновники водили нас по этим подвалам, отворяя монументальные двери таинственными замками и столь-же таинственным верчением каких-то металлических шишечек. Мешки золота, похожие на мешки с мукой в амбарах, покоятся в хорошеньких, чистеньких, освещенных электричеством чуланчиках. Мне дали подержать пачку новых билетов, ценностью в 10.000.000 долларов. Наконец я понял, почему золота и серебра нет в обращении; мне только тут объяснили эту странность. Оказывается, что Американец предпочитает грязные, отвратительные бумажонки металлу, находя их удобнее и практичнее. За то бумажки эти, не так как у нас, благодаря огромному количеству хранимого в казначействе благородного металла, ценятся больше золота и серебра.

1 мая 1891

...чувствовал какую-то особенную, должно быть старческую, отвратительную усталость.

1 мая 1891

...в 5 часов я уже стремился к г. Виллиаму von Sachs. Он живет в огромном доме, в коем могут нанимать нумера лишь холостые мущины. Женщин в этот странный американский монастырь допускают лишь в качестве гостей. И самый дом, и квартира Sachs’a очень элегантны и изящны. У него я застал маленькое общество, которое постепенно увеличивалось и нас набралось порядочно. Это был 5 о clock Тea. Играла пианистка Вильсон (вчера бывшая у меня), большая поклонница русской музыки, исполнившая между прочим прелестную серенаду Бородина. Отделавшись от приглашений, я провел вечер один и, Боже, как это было приятно! Обедал в ресторане Гофмана, по обыкновению без всякого удовольствия. Прогуливаясь по дальнему Broadway наткнулся на митинг социалистов, в красных шапках. Тут было, как я узнал на другой день из газет, 5.000 человек со знаменами, громадными фонарями и на них надписями в роде следующей: «Братья! Мы рабы в свободной Америке. Не хотим работать больше 8 часов!» Однако вся эта демонстрация показалась мне каким-то шутовством, да кажется так и смотрят на неё туземцы, судя по тому, что любопытных было мало и публика циркулировала совершенно по будничному. Лег спать усталый телом, но несколько отдохнувший душой.

1 мая 1891

В 10¼ часов был уже в Musik-Hall на репетиции. Она происходила уже в большом зале при шуме рабочих, стуке молотка, суете распорядителей. Расположен оркестр в ширину всей громадной эстрады, вследствие чего звучность скверная, не ровная. Эти причины скверно действовали на мои нервы и несколько раз я чувствовал приступы бешенства и желанье со скандалом бросить все и убежать. Кое как проиграл сюиту, кое-как марш, а фортепьянный концерт, вследствие беспорядка в нотах и усталости музыкантов, бросил в середине 1-ой части. Страшно усталый вернулся домой, взял ванну, переоделся и отправился к Майеру. С ним опять завтракал в Итальянском ресторане. Дома спал. Пианистка von der Ohe пришла в 5 часов и сыграла мне концерт, столь неудачно репетированный утром. Писал к Направнику (ответ на милейшее его письмо). Обедал внизу с отвращением. Гулял по Broadway. Рано лег спать. Слава Богу, сон не покидает меня.

2 мая 1891

Депеша от Юргенсона: «Христос Воскресе».

3 мая 1891

...только тот кто знал, что значит быть далеко от своих, знает цену письмам.

3 мая 1891

Меня посетил г.Наррайнов* с женой. Он высокий, бородатый, полуседой человек, очень грязно одетый, жалующийся на болезнь спинного хребта, говорящий по русски не без акцента, но хорошо; ругаюший жидов (хотя сам очень смахивает на еврея); она — некрасивая англичанка (sic, не американка) ни слова не говорящая иначе как по английски. Она принесла ворох газет, указывая в них на статьи свои. Зачем эти люди приходили ко мне — я не знаю. Он спрашивал, сочинил ли я фантазию на «Красный сарафан». На отрицательный ответ он заявил удивление и прибавил: «Странно! Тальберг сочинил, вы нет! Вы должны это сделать как русский. Я вам пришлю фантазию Тальберга и вы пожалуйста сделайте вроде его!» Насилу я спровадил этих странных гостей.

3 мая 1891

*Личность господина Наррайнова и его жены до сих пор не установлена, и, возможно, Чайковский неправильно записал их фамилию.

Летом Ревель очарователен — это тебе всякий скажет.

из письма к Анатолию Чайковскому от 3 мая 1891

Единственные отрадные часы или, лучше сказать, минуты — то, когда я вечером у себя один и имею в перспективе ночь и утро, обеспеченное от посещений.

из письма к Н.Г. Конради от 4 мая 1891

Нью-Йорк, здешние жители, здешнее гостеприимство и дружелюбие, внимание и почёт, всюду мне оказываемый, — все это мне ужасно нравится. Но все это так не похоже на наш быт, наши нравы, что нужно писать очень подробно и много, дабы дать хоть приблизительное понятие об Америке. Поэтому я и решил написать в форме дневника подробную историю моего пребывания здесь, которая будет, конечно, интереснее, чем отрывочные сведения, которые я сообщал бы в каждом письме отдельно. Настроение духа моего теперь, конечно, несколько лучше, чем в первые дни пребывания в Нью-Йорке. Я успел уже несколько обжиться. Но тем не менее я живу только мыслью о том, как бы скорее уехать.

Письмо к А.П. Мерклинг от 4 мая 1891

Dow-Town-Club есть ничто иное как превосходнейший ресторан, в который однако не пускают никого кроме членов клуба. Все это коммерческие люди, которым далеко до дому, и поэтому они там кушают свой lunch. После превосходного завтрака я пошел по Броадвею пешком, увы, с Майером. Этот добрейший немец никак не может понять, что его жертвы ради меня излишни и даже тяжки для меня. Что за удовольствие было-бы одному пройтись! Но Майер готов пренебречь своими сложными занятиями лишь-бы только не оставлять меня одного. Итак, несмотря на мои уговаривания поехать домой и заниматься делом, он тащился со мной 1½ часа пешком! Вот прогулка, которая может дать понятие о длине Броадвея. Мы шли 1½ часа, а прошли едва только треть этой улицы!!!

4 мая 1891

Слуга Макс подающий мне по утрам чай провел все свое детство в Нижнем-Новгороде и учился в тамошней школе. С 14 летнего возраста он жил то в Германии, то в Нью-Йорке. Теперь ему 32 года и русский язык он забыл настолько, что выражается с большим трудом, но большинство обыденных слов знает. Мне очень приятно бывает говорить с ним немножко по русски.

5 мая 1891

...волновался по поводу предстоявшего первого появления на вечернем концерте перед 5 тысячной публикой.

5 мая 1891

Возвратившись домой имел крайнее неудовольствие принять ворвавшегося ко мне M-r Buso (один из французских пароходных приятелей). Он сидел бесконечно долго, имея напускной, грустный вид и как бы ожидая, что я спрошу почему он расстроен. Когда я наконец предложил ему этот вопрос, то Buso рассказал, что у него вчера в Central-Park украли все деньги и что он пришел просить у меня 200 фр. А богатый отец? a миллиарды пробок, которые фабрикуются и рассылаются по всему миру? Все эти росказни его значит вздор? Я объявил ему, что теперь денег не имею, но может быть дам в конце недели. Очень все это подозрительно и я начинаю думать, что не он-ли стянул мой кошелек на пароходе?

5 мая 1891