На пароходе узнали, кто я, и теперь беспрестанно подходят разные господа и спрашивают, я ли такой-то. Засим начинаются любезности, комплименты, беседы. Знакомых набралась масса, и теперь я уже никак не могу найти места, где бы походить одному. Куда ни пойду — знакомый, тотчас начинающий ходить рядом и разговаривающий. Кроме того, пристают чтобы я сыграл. Я отказываюсь, — но, кажется, придётся что-нибудь исполнить на скверном пьянино, чтобы отделаться. Все помыслы мои: когда все это кончится и когда я наконец дома буду? Других мыслей сегодня не было. Считаю, соображаю и мечтаю о блаженстве возвращения.

О пропавшем кошельке ни слуху, ни духу.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

..трушу и ужасаюсь.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Я очень рад, что наконец кончается переезд. Дальнейшее пребывание на пароходе было бы для меня невыносимо. Главное, что теперь все меня знают, все заводят разговор, и я нигде, кроме своей каюты, не могу быть один. Кроме того, пристают, чтобы я что-нибудь сыграл, и вообще заводят все разговоры о музыке. Господи! Когда это все кончится! Я решил 30 апреля выехать из Нью-Йорка на немецком пароходе. Бог даст, около 10 мая, или немногим позже, буду уже в Петербурге!!!!!!

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Когда наконец бесконечная процедура приставания кончилась и я сошел с парохода, ко мне подошли г.г. Рено, Гайд, Майер, дочь Рено и какой-то молодой человек. Они быстро помогли мне исполнить все формальности с таможней, усадили в карету рядом с миленькой Мисс Алис и повезли в «Hotel Normandie». Дорогой я вел невероятно любезный и невероятно оживлённый (как будто я радовался всему происходящему) разговор с моими спутниками. В душе-же было отчаянье и желанье удрать от них за тридевять земель.

Нью-Йорк, 1891, Дневник № 11

В Гостинице меня ожидал весьма комфортабельный аппартамент (с ватер-клозетом и ванной) в коем, по уходе встречавших, я и водворился. Прежде всего я довольно долго плакал. Потом взял ванну, переоделся и пошел в ресторан внизу. Меня поручили услугам гарсона-француза, очень ласкового (что меня весьма утешило), но как-будто придурковатого. Я обедал без всякого удовольствия. Вышел на улицу (она главная: Броадвей) и довольно долго бродил по ней. Так как это было Воскресенье, то улица была не особенно оживленна. Меня поразило обилие негритянских физиономий. Воротившись домой, опять несколько раз принимался нюнить. Спал отлично.

Нью-Йорк, 1891, Дневник № 11

Когда все эти господа ушли, я занялся хождением по комнатам (их две) и обильным излиянием слез. Я просил на весь вечер дать мне свободу, отделавшись от приглашений на обед и вечер. Взяв ванну (ванна, ватерклозет, умывальник — с проведённою горячею и холодной водой находятся в каждом номере гостиницы) и переодевшись, я пообедал внизу с отвращением и пошёл гулять по Broadway. Странная улица! Одноэтажные и двухэтажные домишки чередуются с домами в 9 (sic) этажей. Очень оригинально!!! Возвратившись домой, опять плакал. Как это всегда бывает после слезливых припадков, старый плакса спал как убитый и проснулся освеженный, но с новым запасом слез, которые беспрестанно лезут из глаз.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Теперь все мои помыслы устремлены к тому, как бы поскорее отделаться и уехать домой. К тому времени, когда эта письма дойдет до вас, я, вероятно, буду уже на пути в Россию. Встретила меня здесь очень почетно и радушно; сегодня уже во всех газетах сведения о моем прибытии и портрет. Оказывается, что я в Америке горазда более известен, чем в Европе. Я здесь важная птица. Нью-Йорк очень красивый и очень оригинальный город. На главной улице одноэтажные домишки чередуются с домами в 9 этажей. Все уже зелено, и зелени много: эта радует взоры. Пока еще ни у кого не был и, кроме встретивших меня 4 очень ласковых и учтивых господ и одной дамы, никого не видел. Вспоминаю, как в это же время 2 года тому назад я ехал из Марселя в Батум, и при этом плачу. Я вообще ужасный стал плакса. Впрочем, это все пустяки; потом буду вспоминать с удовольствием.

Письмо к Анатолию и Прасковье Чайковским от 27 апреля 1891

Удивительные люди эти американцы! Под впечатлением Парижа, где во всяком авансе, во всякой любезности чужого человека чувствуется попытка эксплуатации, здешняя прямота, искренность, щедрость, радушие без задней мысли, готовность услужить и приласкать — просто поразительны и вместе трогательны. Это, да и вообще Американские порядки, американские нравы и обычаи очень мне симпатичны, — но всем этим я наслаждаюсь подобно человеку, сидящему за столом, уставленным чудесами гастрономии, но лишенному аппетита. Аппетит во мне может возбудить только перспектива возвращения в Россию. В 11 часов отправился фланировать! Завтракал в каком-то ресторане.

28 апреля 1891

Спал тревожно. После чая писал письма. Прошелся по 5 Avenue. Какие дворцы на ней! Завтракал дома, один. У Майера*. Доброта и внимательность этого милого человека просто поражает меня и я, по парижской привычке, все стараюсь постигнуть: чего ему от меня надобно? Но нет! — ничего.

29 апреля 1891

*Майер Фердинанд — представитель фирмы «У. Кнабе и К», производившей фортепиано.

Обед начался в 7½ часов и кончился ровно в 11. Я пишу это без малейшего преувеличения; таков здешний обычай. Перечислить все кушанья невозможно. В середине обеда было подано в каких-то коробочках мороженое, а при них аспидные дощечки с грифельным карандашом и губкой, на коих были изящно написаны грифелем отрывки из моих сочинений. Тут же я должен был на этих дощечках написать свой автограф. Беседа была очень оживленная. Я сидел между M-me Рено и M-me Дамрош, очень симпатичной и грациозной женщиной. Против меня восседал маленький старичок Carnegie*, обожатель Москвы и обладатель 40 миллионов долларов. Удивительно его сходство с Островским. Он все время толковал о том, что нужно привезти в Нью-Йорк хор наших певчих.

29 апреля 1891

Карнеги Эндрю (1835-1919) — американский предприниматель, филантроп, финансировал постройку Мюзик-Холла, который с 1898 года носит его имя.

...сидел на диване как истукан часа полтора, предаваясь наслаждению покоя и одиночества.

30 апреля 1891

Как водится плакал.

30 апреля 1891

В общем Нью-Йорк, американские нравы, американское гостеприимство, самый вид города, необыкновенная комфортабельность обстановки — все это мне очень по сердцу, и будь я моложе, я бы, вероятно, испытывал бы большое удовольствие от пребывания в интересной новой стране. Но я все это переношу как бы лёгкое и смягчённое благоприятными обстоятельствами наказание. Мысль и стремление одно: домой, домой, домой!!!! Есть надежда, что 12-го я уеду. Меня здесь всячески ласкают, честят, угощают. Оказывается, что я в Америке вдесятеро известнее, чем в Европе. Сначала, когда мне это говорили, я думал, что это преувеличенная любезность. Теперь я вижу, что это правда. Это громадный город скорее странный и оригинальный, чем красивый. Есть длинные дома в один этаж и есть дома в 11 этажей, а один дом (новая, только что отстроенная гостиница) в 17 этажей. Но что для тебя всего интереснее из нью-йоркских, порядков, это что при каждой квартирке, при каждом номере гостиницы имеется уборная, в которой, кроме ватерклозета, умывальник и ванна с проведенной горячей и холодной водой. Полоскаясь утром в ванне, я всегда думаю о тебе. Освещение электрическое и газовое. Свечей вовсе не употребляется. По лестницам никто, кроме прислуги, никогда не ходит. Лифт действует постоянно, с невероятной быстротой поднимаясь, опускаясь, выпуская и впуская обитателей гостиницы и гостей. Что касается улиц, то кроме той оригинальности, что на главной улице домишки чередуются с домищами, замечается та особенность, что улица сама по себе не особенно шумна и не особенно многолюдна. Это объясняется тем, что извозчиков, фиакров нет, или почти нет. Движение происходит или по конке, или по настоящей железной дороге, идущей с разветвлениями через весь громадный город. При этом утром все население стремится к востоку, где находится Down-Town, т. е. часть города с купеческими конторами. А к вечеру все это возвращается по домам. Живут как в Лондоне: каждая квартира есть отдельный дом в несколько этажей, словом, в вышину, а не в ширину дома.

Письмо к Бобу Давыдову от 30 апреля 1891

Дома в Down-Town колоссальны до бессмыслицы; по крайней мере я отказываюсь понять как можно жить в 13-м этаже. Мы взобрались с Майером на крышу одного из таких домов; вид оттуда великолепный, — но у меня голова кружилась при взгляде на мостовую Broadway. Потом Майер выхлопотал мне позволение посмотреть на государственное казначейство с его подвалами в коих хранятся сотни миллионов золота, серебра и новых банковых и кредитных бумаг. Необыкновенно любезные, хотя и важные чиновники водили нас по этим подвалам, отворяя монументальные двери таинственными замками и столь-же таинственным верчением каких-то металлических шишечек. Мешки золота, похожие на мешки с мукой в амбарах, покоятся в хорошеньких, чистеньких, освещенных электричеством чуланчиках. Мне дали подержать пачку новых билетов, ценностью в 10.000.000 долларов. Наконец я понял, почему золота и серебра нет в обращении; мне только тут объяснили эту странность. Оказывается, что Американец предпочитает грязные, отвратительные бумажонки металлу, находя их удобнее и практичнее. За то бумажки эти, не так как у нас, благодаря огромному количеству хранимого в казначействе благородного металла, ценятся больше золота и серебра.

1 мая 1891

...чувствовал какую-то особенную, должно быть старческую, отвратительную усталость.

1 мая 1891

...в 5 часов я уже стремился к г. Виллиаму von Sachs. Он живет в огромном доме, в коем могут нанимать нумера лишь холостые мущины. Женщин в этот странный американский монастырь допускают лишь в качестве гостей. И самый дом, и квартира Sachs’a очень элегантны и изящны. У него я застал маленькое общество, которое постепенно увеличивалось и нас набралось порядочно. Это был 5 о clock Тea. Играла пианистка Вильсон (вчера бывшая у меня), большая поклонница русской музыки, исполнившая между прочим прелестную серенаду Бородина. Отделавшись от приглашений, я провел вечер один и, Боже, как это было приятно! Обедал в ресторане Гофмана, по обыкновению без всякого удовольствия. Прогуливаясь по дальнему Broadway наткнулся на митинг социалистов, в красных шапках. Тут было, как я узнал на другой день из газет, 5.000 человек со знаменами, громадными фонарями и на них надписями в роде следующей: «Братья! Мы рабы в свободной Америке. Не хотим работать больше 8 часов!» Однако вся эта демонстрация показалась мне каким-то шутовством, да кажется так и смотрят на неё туземцы, судя по тому, что любопытных было мало и публика циркулировала совершенно по будничному. Лег спать усталый телом, но несколько отдохнувший душой.

1 мая 1891

В 10¼ часов был уже в Musik-Hall на репетиции. Она происходила уже в большом зале при шуме рабочих, стуке молотка, суете распорядителей. Расположен оркестр в ширину всей громадной эстрады, вследствие чего звучность скверная, не ровная. Эти причины скверно действовали на мои нервы и несколько раз я чувствовал приступы бешенства и желанье со скандалом бросить все и убежать. Кое как проиграл сюиту, кое-как марш, а фортепьянный концерт, вследствие беспорядка в нотах и усталости музыкантов, бросил в середине 1-ой части. Страшно усталый вернулся домой, взял ванну, переоделся и отправился к Майеру. С ним опять завтракал в Итальянском ресторане. Дома спал. Пианистка von der Ohe пришла в 5 часов и сыграла мне концерт, столь неудачно репетированный утром. Писал к Направнику (ответ на милейшее его письмо). Обедал внизу с отвращением. Гулял по Broadway. Рано лег спать. Слава Богу, сон не покидает меня.

2 мая 1891

Депеша от Юргенсона: «Христос Воскресе».

3 мая 1891

...только тот кто знал, что значит быть далеко от своих, знает цену письмам.

3 мая 1891