Среда. — Погода ужасная.

7 марта 1890

Но дело в том, что пока я еще не состарился окончательно, мне ведь очень трудно где-нибудь прочно усесться! Ты говоришь, что хорошо было бы мне поселиться навсегда в Тифлисе, подобно тому как Толстой, например. Но ты забываешь, что Толстой — человек хоть и не многим меня старший, но совершенно отпетый, т. е. ему деятельности уже никакой не предстоит. Мне же предстоит то быть на постановке в Петербурге, то дирижировать концертом в Москве, в Париже, в Лондоне, Франкфурте! Умно ли будет мне совсем поселиться в Тифлисе и постоянно его покидать ради всяких подобных дел?

Письмо к Анатолию Чайковскому от 7 марта 1890

Пятница. — Болен.

9 марта 1890

Болен! Противно вспоминать это время. Только сегодня к вечеру кажется, слава Богу, лучше!

14 марта 1890

Очень нездоровилось несколько дней. Было что-то в роде болезни, которой, помнится, я страдал в Риме: лихорадка, постоянное сосание под ложечкой, сонливость, слабость, отсутствие аппетита и т. д. Теперь, наконец, чувствую настоящее улучшение, но все еще большую слабость. Работать я не переставал, хотя работалось скверно. Какое счастие, что эта болезнь случилась не во время сочинения оперы. Первое действие я уже отослал гравировать в Москву. Скажи моим корреспонденткам Эмме и Annette, что я теперь писать письма совсем не могу. Во время нездоровья антипатия к Флоренции перешла в лютую ненависть. А все-таки, пока не кончу клавираусцуга, не уеду.

Письмо к Модесту Чайковскому от 14 марта 1890

Хуже, гораздо хуже!

15 марта 1890

9 часов вечера

Я буду писать дневник переезда и по прибытии в Нью-Йорк* пошлю его тебе, а ты сохрани, пожалуйста, ибо у меня есть намерение написать статью, матерьялом для которой и послужит этот дневник.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

*Чайковский был приглашен в США на открытие Карнеги холла. В США ему предстояло выступить в трех городах: Нью- Йорке, на открытии Карнеги Холл, Бостоне и Филадельфии.

До сих пор мысль о поездке, волнение, сопряжённое с переездом, предвкушение океана — все это значительно рассеивало меня. Но очутившись в своей каюте, я почувствовал себя так глубоко несчастным, как никогда. Главное, досадно, что я не получил ответа на мою телеграмму к Коле, и не понимаю почему? Вероятно, обычное телеграфное недоразумение, — но ужасно тяжело было уехать, не имев весточки из Петербурга. Катерины Ивановны [Синельниковой-Ларош] вчера на пароходе не оказалось; я страстно желал, чтобы она была. Лёг спать, утешая себя мыслью, что она приедет, как большинство пассажиров, с экстренным поездом, прямо к часу отхода. Сегодня, проснувшись поздно (в 8 ч.), когда пароход уже был на полном ходу, я вышел из каюты в уверенности, что найду её в числе пассажиров… но увы! Её нет. Долго надеялся я, что она, может быть, спит, что она появится позднее. Ах, как мне этого страстно хотелось!!! Нет, право, без преувеличения я скажу, что никогда не чувствовал себя столь жалким, одиноким, несчастным! Мысль, что ещё неделю плыть, что только в Нью-Йорке я буду иметь какие-нибудь сведения, ужасает меня. Проклинаю эту поездку!!!

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Вид моря очень красив, и в те часы, когда я свободен от страха, я наслаждаюсь дивным зрелищем.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Тоска продолжает грызть меня. Мой приятель commis-voyageur, когда я попытался излить ему, что я чувствую, сказал: «Et bien, à votre àge c’est assez naturel!» [«Ну что ж, в вашем возрасте это естественно!»], на что я очень обиделся.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

За обедом пришлось вести беседу с несимпатичной француженкой, сидящей против меня. Осталось плыть ещё неделю. Уж я лучше не буду высказывать, что чувствую. Знаю только, что это в последний раз… Нет, в мои годы нужно сидеть дома, поближе к своим. Мысль, что я так далеко от всех близких, просто убивает меня.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Вчера весь вечер одна мисс пела итальянские романсы и пела так нагло, так мерзко, что я удивлялся, как кто-нибудь ей дерзость не сказал.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Состояние моей головы и сердца совершенно особенное. Я начинаю привыкать вовсе не думать о всем, что меня терзает, т. е. о доме, о России, о близких. Заставляю себя думать только о пароходе, об том, как бы убить время чтением, прогулкой, разговором с французами, едой, — а главное, созерцанием моря, которое сегодня неописанно прекрасно, ибо освещено солнцем. Заход был удивительный. Таким образом, я в себе не чувствую самого себя, а как бы кого-то другого, плывущего по океану и живущего интересами минуты. Смерть Саши [сестры] и все, что сопряжено мучительного с помыслами о ней, являются как бы воспоминаниями из очень отдалённого прошлого, которые я без особенного труда стараюсь отогнать и вновь думать об интересах минуты того не я, который во мне едет в Америку.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Ночью качало так сильно, что я проснулся и на меня напал страх, биение сердца, почти лихорадка. Но добрая рюмка коньяку скоро подействовала успокаивающим образом. Я надел пальто и вышел на палубу.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Сегодня мы встретили несколько парусных судов, одного громадного кита, испускавшего роскошный фонтан, и кашалота. Но я пропустил и того и другого.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Я воображал, что я неуязвим в отношении морской болезни. Оказывается — уязвим.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Случилась большая неприятность. У меня из ящика над постелью украли кошелёк с 460 франками золотом. Подозреваю прислуживающего гарсона. Объявил месье комиссару. Вывешено объявление. Но для меня кража очевидна. Хорошо, что кроме того у меня есть деньги.

Тошнить не тошнит, но скверно. Качка все увеличивается. Спать не придётся. Коньяк и кофе — моё единственное питание сегодня.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

На пароходе узнали, кто я, и теперь беспрестанно подходят разные господа и спрашивают, я ли такой-то. Засим начинаются любезности, комплименты, беседы. Знакомых набралась масса, и теперь я уже никак не могу найти места, где бы походить одному. Куда ни пойду — знакомый, тотчас начинающий ходить рядом и разговаривающий. Кроме того, пристают чтобы я сыграл. Я отказываюсь, — но, кажется, придётся что-нибудь исполнить на скверном пьянино, чтобы отделаться. Все помыслы мои: когда все это кончится и когда я наконец дома буду? Других мыслей сегодня не было. Считаю, соображаю и мечтаю о блаженстве возвращения.

О пропавшем кошельке ни слуху, ни духу.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

..трушу и ужасаюсь.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Я очень рад, что наконец кончается переезд. Дальнейшее пребывание на пароходе было бы для меня невыносимо. Главное, что теперь все меня знают, все заводят разговор, и я нигде, кроме своей каюты, не могу быть один. Кроме того, пристают, чтобы я что-нибудь сыграл, и вообще заводят все разговоры о музыке. Господи! Когда это все кончится! Я решил 30 апреля выехать из Нью-Йорка на немецком пароходе. Бог даст, около 10 мая, или немногим позже, буду уже в Петербурге!!!!!!

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Когда наконец бесконечная процедура приставания кончилась и я сошел с парохода, ко мне подошли г.г. Рено, Гайд, Майер, дочь Рено и какой-то молодой человек. Они быстро помогли мне исполнить все формальности с таможней, усадили в карету рядом с миленькой Мисс Алис и повезли в «Hotel Normandie». Дорогой я вел невероятно любезный и невероятно оживлённый (как будто я радовался всему происходящему) разговор с моими спутниками. В душе-же было отчаянье и желанье удрать от них за тридевять земель.

Нью-Йорк, 1891, Дневник № 11