Кончал сегодня 7-ю картину (ария еще осталась). Ужасно плакал, когда Герман испустил дух.

2 марта 1890

…когда дошел до смерти Германа и заключительного хора, то мне до того стало жаль Германа, что я вдруг начал сильно плакать. Это плакание продолжалось ужасно долго и обратилось в небольшую истерику очень приятного свойства, т. е. плакать мне было ужасно сладко. Потом я сообразил, почему (ибо подобного случая рыданья из-за судьбы своего героя со мной еще никогда не было, и я старался понять, почему мне так хочется плакать). Оказывается, что Герман не был для меня только предлогом писать ту или другую музыку, а все время настоящим, живым человеком, притом очень мне симпатичным. Теперь я думаю, что, вероятно, это теплое и живое отношение к герою оперы отразилось на музыке благоприятно.

Письмо к Модесту Чайковскому от 3 марта 1890

После обеда обычные шляния.

2 марта 1890

Отлично спал, благодаря тому что не пьянствовал и лег рано.

3 марта 1890

Ларош писал мне, что он и Направник ворчат, что я так скоро написал. Как они не понимают, что скорость работы есть коренное мое свойство; я иначе не могу работать, как скоро. Но скорость вовсе не означает, что я кое-как написал оперу. Вся штука в том, чтобы писать с любовью. А “Пиковую даму” я писал именно с любовью. Боже, как я вчера плакал, когда отпевали моего бедного Германа!

Письмо к Модесту Чайковскому от 3 марта 1890

Боже, как дети очаровательны! Лучше их разве только маленькие собачки. Но те — просто перл создания. Здесь есть порода собачек, у нас совершенно не известная, Lupetto, и на Lungarno часто продают щенков этой породы. Ну, что это за очарование! Если б не ненависть моего Алексея к собакам (а раз что слуга их не любит, им не житье), я бы не удержался и купил.

Письмо к А.П. Мерклинг от 5 марта 1890

Адская погода. Однако гулял.

6 марта 1890

Хотел я, милый дружище мой, вспомнить старину и пожить в Риме. Но так как мне немыслимо теперь жить в обыкновенной отельной комнате, разделенной тощей перегородкой от другой, где какие-нибудь две паршивые англичанки упражняются на фортепиано или распевают свои пошлые гимны, то я написал в три отеля. Съезд иностранцев в Риме небывалый, все занято и нужно туда поехать и дня четыре побегать, чтобы что-нибудь найти. Ввиду нежелания тратить время и сознавая, что такого помещения, как здесь, я вряд ли там найду, я решил пока остаться здесь и кончить переложение для фортепиано моей оперы. Оперой я очень доволен покамест, и по временам мне кажется, что она всем понравится. Но авторы никогда не бывают справедливыми судьями над детищами своей фантазии. Увидим! Необъяснима моя антипатия к Флоренции! Я очень люблю здесь мои комнаты, где я совершенно спокоен и разделен капитальными стенами от соседей, люблю Кашино, особенно некоторые уголки его, совершенно пустынные, но все остальное мне до невероятия противно. Правда, что я вследствие своих занятий не имею времени посещать музеи, церкви и т. д. и говорю, собственно, про улицы Флоренции, которые однообразны, скучны и неинтересны.

Письмо к Н.Г. Конради от 6 марта 1890

Среда. — Погода ужасная.

7 марта 1890

Но дело в том, что пока я еще не состарился окончательно, мне ведь очень трудно где-нибудь прочно усесться! Ты говоришь, что хорошо было бы мне поселиться навсегда в Тифлисе, подобно тому как Толстой, например. Но ты забываешь, что Толстой — человек хоть и не многим меня старший, но совершенно отпетый, т. е. ему деятельности уже никакой не предстоит. Мне же предстоит то быть на постановке в Петербурге, то дирижировать концертом в Москве, в Париже, в Лондоне, Франкфурте! Умно ли будет мне совсем поселиться в Тифлисе и постоянно его покидать ради всяких подобных дел?

Письмо к Анатолию Чайковскому от 7 марта 1890

Пятница. — Болен.

9 марта 1890

Болен! Противно вспоминать это время. Только сегодня к вечеру кажется, слава Богу, лучше!

14 марта 1890

Очень нездоровилось несколько дней. Было что-то в роде болезни, которой, помнится, я страдал в Риме: лихорадка, постоянное сосание под ложечкой, сонливость, слабость, отсутствие аппетита и т. д. Теперь, наконец, чувствую настоящее улучшение, но все еще большую слабость. Работать я не переставал, хотя работалось скверно. Какое счастие, что эта болезнь случилась не во время сочинения оперы. Первое действие я уже отослал гравировать в Москву. Скажи моим корреспонденткам Эмме и Annette, что я теперь писать письма совсем не могу. Во время нездоровья антипатия к Флоренции перешла в лютую ненависть. А все-таки, пока не кончу клавираусцуга, не уеду.

Письмо к Модесту Чайковскому от 14 марта 1890

Хуже, гораздо хуже!

15 марта 1890

9 часов вечера

Я буду писать дневник переезда и по прибытии в Нью-Йорк* пошлю его тебе, а ты сохрани, пожалуйста, ибо у меня есть намерение написать статью, матерьялом для которой и послужит этот дневник.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

*Чайковский был приглашен в США на открытие Карнеги холла. В США ему предстояло выступить в трех городах: Нью- Йорке, на открытии Карнеги Холл, Бостоне и Филадельфии.

До сих пор мысль о поездке, волнение, сопряжённое с переездом, предвкушение океана — все это значительно рассеивало меня. Но очутившись в своей каюте, я почувствовал себя так глубоко несчастным, как никогда. Главное, досадно, что я не получил ответа на мою телеграмму к Коле, и не понимаю почему? Вероятно, обычное телеграфное недоразумение, — но ужасно тяжело было уехать, не имев весточки из Петербурга. Катерины Ивановны [Синельниковой-Ларош] вчера на пароходе не оказалось; я страстно желал, чтобы она была. Лёг спать, утешая себя мыслью, что она приедет, как большинство пассажиров, с экстренным поездом, прямо к часу отхода. Сегодня, проснувшись поздно (в 8 ч.), когда пароход уже был на полном ходу, я вышел из каюты в уверенности, что найду её в числе пассажиров… но увы! Её нет. Долго надеялся я, что она, может быть, спит, что она появится позднее. Ах, как мне этого страстно хотелось!!! Нет, право, без преувеличения я скажу, что никогда не чувствовал себя столь жалким, одиноким, несчастным! Мысль, что ещё неделю плыть, что только в Нью-Йорке я буду иметь какие-нибудь сведения, ужасает меня. Проклинаю эту поездку!!!

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Вид моря очень красив, и в те часы, когда я свободен от страха, я наслаждаюсь дивным зрелищем.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Тоска продолжает грызть меня. Мой приятель commis-voyageur, когда я попытался излить ему, что я чувствую, сказал: «Et bien, à votre àge c’est assez naturel!» [«Ну что ж, в вашем возрасте это естественно!»], на что я очень обиделся.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

За обедом пришлось вести беседу с несимпатичной француженкой, сидящей против меня. Осталось плыть ещё неделю. Уж я лучше не буду высказывать, что чувствую. Знаю только, что это в последний раз… Нет, в мои годы нужно сидеть дома, поближе к своим. Мысль, что я так далеко от всех близких, просто убивает меня.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Вчера весь вечер одна мисс пела итальянские романсы и пела так нагло, так мерзко, что я удивлялся, как кто-нибудь ей дерзость не сказал.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Состояние моей головы и сердца совершенно особенное. Я начинаю привыкать вовсе не думать о всем, что меня терзает, т. е. о доме, о России, о близких. Заставляю себя думать только о пароходе, об том, как бы убить время чтением, прогулкой, разговором с французами, едой, — а главное, созерцанием моря, которое сегодня неописанно прекрасно, ибо освещено солнцем. Заход был удивительный. Таким образом, я в себе не чувствую самого себя, а как бы кого-то другого, плывущего по океану и живущего интересами минуты. Смерть Саши [сестры] и все, что сопряжено мучительного с помыслами о ней, являются как бы воспоминаниями из очень отдалённого прошлого, которые я без особенного труда стараюсь отогнать и вновь думать об интересах минуты того не я, который во мне едет в Америку.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891