…зимой невозможно здесь быть не на солнце, так как оно заменяет печи и без него такой холод, что никакие хоть бы целый день горящие камины не спасут. Я же имею совершенно отдельное помещение, т. е. целый этаж узкого дома всего в три окна, выходящие на Арно и обращенные к югу, никаких соседей, абсолютное отсутствие звуков каких бы то ни было, ибо обе стены капитальные. А для меня это самое главное. Конечно, я плачу довольно дорого (30 фр. в день за мои три и Назарову одну большую комнату, еду, лампы, дрова). Работаю я усердно, и кажется, что “Пиковая Дама” выйдет очень интересная опера. Немножко слишком страшная, так что на меня самого иногда находит страх и я очень радуюсь, что Назар около меня. Работаю я от 9 до 12½ и потом от 4 до 7 всего 6½ часов. Это не особенно много, но так как я пишу необыкновенно аккуратно и не отступаю от заведенного порядка ни на волос, то дело подвигается быстро, и я уж теперь, если только буду здоров, уверен, что кончу оперу вовремя. Между двумя рабочими сеансами завтракаю и гуляю, а вечером скучаю, хотя книги есть. Скучаю теперь не особенно мучительно; в первое же время просто до слез. Оказывается, что я гораздо более привязан к любезному отечеству, чем это можно бы было предполагать.

Письмо к Николаю Чайковскому от 22 февраля 1890

Милый друг! Посылаю тебе письмо Клименки. Мне очень хочется исполнить его просьбу, т. е. дать ему довольно круглую сумму на отъезд в Каменку. Я очень рад, что он туда едет. Там есть масса добрых старых дев, которые об нем будут очень заботиться. Вероятно, я действительно в последний раз ему помогаю. Итак, потрудись послать кого-нибудь узнать, сколько ему нужно, и выдать от меня деньги. Я ему так и написал, что он от тебя получит. Прости!

Письмо к П.И. Юргенсону от 23 февраля 1890

Решительно я не поэт.

23 февраля 1890

Твое дурное расположение духа происходит, сколько я мог вычитать между строками, оттого, что был случай сделаться губернатором и тебя не сделали. Это в самом деле ужасно досадно; главное досадно, что берут со стороны, когда свои есть. Но все-таки я тебе скажу, что падать духом совершенно не следует, ибо несомненно, губернаторство, наконец, придет.

Письмо к Анатолию Чайковскому от 24 февраля 1890

Дождь. Гулял в горы. Torre del Gallo [замок]. Занятие. Обед у Doney [ресторан]. Скверно и скучно.

25 февраля 1890

Среда. — Работалось хорошо Неожиданно 800 франков сам не знаю от кого.

28 февраля 1890

Наслаждение одиночеством (???) за чаем.

1 марта 1890

Кончал сегодня 7-ю картину (ария еще осталась). Ужасно плакал, когда Герман испустил дух.

2 марта 1890

…когда дошел до смерти Германа и заключительного хора, то мне до того стало жаль Германа, что я вдруг начал сильно плакать. Это плакание продолжалось ужасно долго и обратилось в небольшую истерику очень приятного свойства, т. е. плакать мне было ужасно сладко. Потом я сообразил, почему (ибо подобного случая рыданья из-за судьбы своего героя со мной еще никогда не было, и я старался понять, почему мне так хочется плакать). Оказывается, что Герман не был для меня только предлогом писать ту или другую музыку, а все время настоящим, живым человеком, притом очень мне симпатичным. Теперь я думаю, что, вероятно, это теплое и живое отношение к герою оперы отразилось на музыке благоприятно.

Письмо к Модесту Чайковскому от 3 марта 1890

После обеда обычные шляния.

2 марта 1890

Отлично спал, благодаря тому что не пьянствовал и лег рано.

3 марта 1890

Ларош писал мне, что он и Направник ворчат, что я так скоро написал. Как они не понимают, что скорость работы есть коренное мое свойство; я иначе не могу работать, как скоро. Но скорость вовсе не означает, что я кое-как написал оперу. Вся штука в том, чтобы писать с любовью. А “Пиковую даму” я писал именно с любовью. Боже, как я вчера плакал, когда отпевали моего бедного Германа!

Письмо к Модесту Чайковскому от 3 марта 1890

Боже, как дети очаровательны! Лучше их разве только маленькие собачки. Но те — просто перл создания. Здесь есть порода собачек, у нас совершенно не известная, Lupetto, и на Lungarno часто продают щенков этой породы. Ну, что это за очарование! Если б не ненависть моего Алексея к собакам (а раз что слуга их не любит, им не житье), я бы не удержался и купил.

Письмо к А.П. Мерклинг от 5 марта 1890

Адская погода. Однако гулял.

6 марта 1890

Хотел я, милый дружище мой, вспомнить старину и пожить в Риме. Но так как мне немыслимо теперь жить в обыкновенной отельной комнате, разделенной тощей перегородкой от другой, где какие-нибудь две паршивые англичанки упражняются на фортепиано или распевают свои пошлые гимны, то я написал в три отеля. Съезд иностранцев в Риме небывалый, все занято и нужно туда поехать и дня четыре побегать, чтобы что-нибудь найти. Ввиду нежелания тратить время и сознавая, что такого помещения, как здесь, я вряд ли там найду, я решил пока остаться здесь и кончить переложение для фортепиано моей оперы. Оперой я очень доволен покамест, и по временам мне кажется, что она всем понравится. Но авторы никогда не бывают справедливыми судьями над детищами своей фантазии. Увидим! Необъяснима моя антипатия к Флоренции! Я очень люблю здесь мои комнаты, где я совершенно спокоен и разделен капитальными стенами от соседей, люблю Кашино, особенно некоторые уголки его, совершенно пустынные, но все остальное мне до невероятия противно. Правда, что я вследствие своих занятий не имею времени посещать музеи, церкви и т. д. и говорю, собственно, про улицы Флоренции, которые однообразны, скучны и неинтересны.

Письмо к Н.Г. Конради от 6 марта 1890

Среда. — Погода ужасная.

7 марта 1890

Но дело в том, что пока я еще не состарился окончательно, мне ведь очень трудно где-нибудь прочно усесться! Ты говоришь, что хорошо было бы мне поселиться навсегда в Тифлисе, подобно тому как Толстой, например. Но ты забываешь, что Толстой — человек хоть и не многим меня старший, но совершенно отпетый, т. е. ему деятельности уже никакой не предстоит. Мне же предстоит то быть на постановке в Петербурге, то дирижировать концертом в Москве, в Париже, в Лондоне, Франкфурте! Умно ли будет мне совсем поселиться в Тифлисе и постоянно его покидать ради всяких подобных дел?

Письмо к Анатолию Чайковскому от 7 марта 1890

Пятница. — Болен.

9 марта 1890

Болен! Противно вспоминать это время. Только сегодня к вечеру кажется, слава Богу, лучше!

14 марта 1890

Очень нездоровилось несколько дней. Было что-то в роде болезни, которой, помнится, я страдал в Риме: лихорадка, постоянное сосание под ложечкой, сонливость, слабость, отсутствие аппетита и т. д. Теперь, наконец, чувствую настоящее улучшение, но все еще большую слабость. Работать я не переставал, хотя работалось скверно. Какое счастие, что эта болезнь случилась не во время сочинения оперы. Первое действие я уже отослал гравировать в Москву. Скажи моим корреспонденткам Эмме и Annette, что я теперь писать письма совсем не могу. Во время нездоровья антипатия к Флоренции перешла в лютую ненависть. А все-таки, пока не кончу клавираусцуга, не уеду.

Письмо к Модесту Чайковскому от 14 марта 1890

Хуже, гораздо хуже!

15 марта 1890