Воскресенье. — Продолжение подлого холода. Занимался с усилием. После обеда все таже скучная канитель.

18 февраля 1890

…я получил письмо от Сафонова, которое мог бы почесть за грубость. Он сообщает мне, что Фитценхаген умер, что вакансия виолончельная должна быть занята виолончелистом Давыдовской школы и что нужно выбрать или Глена, или Бзуля. Про Брандукова ни слова, хотя он отлично знает, что я за Брандукова. Очевидно. Сафонову кажется, что я состою при Музыкальном обществе чем-то вроде его адъютанта, которому только сообщаются к сведению генеральские распоряжения. Это отлично можно было усмотреть, когда на обеде в честь Рубинштейна он посадил меня ниже себя и приказал мне провозгласить тост за супругу Антона Григорьевича, себе же предоставил главный тост. И замечательно, что никто из вас не заметил эту бестактность, до того скоро он сумел приучить взирать на него как на генерала.

Письмо к П.И. Юргенсону от 19 февраля 1890

Дорого бы я дал за хороший домашний русский обед.

Письмо к А.П. Мерклинг от 19 февраля 1890

Гулял по Viale. Погода сегодня прекрасная. Менял деньги. Чай. Работал. (Мне что-то и во время прогулки и потом не хорошо чувствовалось). Обед без аппетита. Оржевская злила. Прогулка. Певец-мальчик. Я застал его поющим под моим окном. Беседа. Чтение писем Гоголя к Данилевскому. Как наши великие люди, кроме Пушкина, мало симпатичны.

22 февраля 1890

…зимой невозможно здесь быть не на солнце, так как оно заменяет печи и без него такой холод, что никакие хоть бы целый день горящие камины не спасут. Я же имею совершенно отдельное помещение, т. е. целый этаж узкого дома всего в три окна, выходящие на Арно и обращенные к югу, никаких соседей, абсолютное отсутствие звуков каких бы то ни было, ибо обе стены капитальные. А для меня это самое главное. Конечно, я плачу довольно дорого (30 фр. в день за мои три и Назарову одну большую комнату, еду, лампы, дрова). Работаю я усердно, и кажется, что “Пиковая Дама” выйдет очень интересная опера. Немножко слишком страшная, так что на меня самого иногда находит страх и я очень радуюсь, что Назар около меня. Работаю я от 9 до 12½ и потом от 4 до 7 всего 6½ часов. Это не особенно много, но так как я пишу необыкновенно аккуратно и не отступаю от заведенного порядка ни на волос, то дело подвигается быстро, и я уж теперь, если только буду здоров, уверен, что кончу оперу вовремя. Между двумя рабочими сеансами завтракаю и гуляю, а вечером скучаю, хотя книги есть. Скучаю теперь не особенно мучительно; в первое же время просто до слез. Оказывается, что я гораздо более привязан к любезному отечеству, чем это можно бы было предполагать.

Письмо к Николаю Чайковскому от 22 февраля 1890

Милый друг! Посылаю тебе письмо Клименки. Мне очень хочется исполнить его просьбу, т. е. дать ему довольно круглую сумму на отъезд в Каменку. Я очень рад, что он туда едет. Там есть масса добрых старых дев, которые об нем будут очень заботиться. Вероятно, я действительно в последний раз ему помогаю. Итак, потрудись послать кого-нибудь узнать, сколько ему нужно, и выдать от меня деньги. Я ему так и написал, что он от тебя получит. Прости!

Письмо к П.И. Юргенсону от 23 февраля 1890

Решительно я не поэт.

23 февраля 1890

Твое дурное расположение духа происходит, сколько я мог вычитать между строками, оттого, что был случай сделаться губернатором и тебя не сделали. Это в самом деле ужасно досадно; главное досадно, что берут со стороны, когда свои есть. Но все-таки я тебе скажу, что падать духом совершенно не следует, ибо несомненно, губернаторство, наконец, придет.

Письмо к Анатолию Чайковскому от 24 февраля 1890

Дождь. Гулял в горы. Torre del Gallo [замок]. Занятие. Обед у Doney [ресторан]. Скверно и скучно.

25 февраля 1890

Среда. — Работалось хорошо Неожиданно 800 франков сам не знаю от кого.

28 февраля 1890

Наслаждение одиночеством (???) за чаем.

1 марта 1890

Кончал сегодня 7-ю картину (ария еще осталась). Ужасно плакал, когда Герман испустил дух.

2 марта 1890

…когда дошел до смерти Германа и заключительного хора, то мне до того стало жаль Германа, что я вдруг начал сильно плакать. Это плакание продолжалось ужасно долго и обратилось в небольшую истерику очень приятного свойства, т. е. плакать мне было ужасно сладко. Потом я сообразил, почему (ибо подобного случая рыданья из-за судьбы своего героя со мной еще никогда не было, и я старался понять, почему мне так хочется плакать). Оказывается, что Герман не был для меня только предлогом писать ту или другую музыку, а все время настоящим, живым человеком, притом очень мне симпатичным. Теперь я думаю, что, вероятно, это теплое и живое отношение к герою оперы отразилось на музыке благоприятно.

Письмо к Модесту Чайковскому от 3 марта 1890

После обеда обычные шляния.

2 марта 1890

Отлично спал, благодаря тому что не пьянствовал и лег рано.

3 марта 1890

Ларош писал мне, что он и Направник ворчат, что я так скоро написал. Как они не понимают, что скорость работы есть коренное мое свойство; я иначе не могу работать, как скоро. Но скорость вовсе не означает, что я кое-как написал оперу. Вся штука в том, чтобы писать с любовью. А “Пиковую даму” я писал именно с любовью. Боже, как я вчера плакал, когда отпевали моего бедного Германа!

Письмо к Модесту Чайковскому от 3 марта 1890

Боже, как дети очаровательны! Лучше их разве только маленькие собачки. Но те — просто перл создания. Здесь есть порода собачек, у нас совершенно не известная, Lupetto, и на Lungarno часто продают щенков этой породы. Ну, что это за очарование! Если б не ненависть моего Алексея к собакам (а раз что слуга их не любит, им не житье), я бы не удержался и купил.

Письмо к А.П. Мерклинг от 5 марта 1890

Адская погода. Однако гулял.

6 марта 1890

Хотел я, милый дружище мой, вспомнить старину и пожить в Риме. Но так как мне немыслимо теперь жить в обыкновенной отельной комнате, разделенной тощей перегородкой от другой, где какие-нибудь две паршивые англичанки упражняются на фортепиано или распевают свои пошлые гимны, то я написал в три отеля. Съезд иностранцев в Риме небывалый, все занято и нужно туда поехать и дня четыре побегать, чтобы что-нибудь найти. Ввиду нежелания тратить время и сознавая, что такого помещения, как здесь, я вряд ли там найду, я решил пока остаться здесь и кончить переложение для фортепиано моей оперы. Оперой я очень доволен покамест, и по временам мне кажется, что она всем понравится. Но авторы никогда не бывают справедливыми судьями над детищами своей фантазии. Увидим! Необъяснима моя антипатия к Флоренции! Я очень люблю здесь мои комнаты, где я совершенно спокоен и разделен капитальными стенами от соседей, люблю Кашино, особенно некоторые уголки его, совершенно пустынные, но все остальное мне до невероятия противно. Правда, что я вследствие своих занятий не имею времени посещать музеи, церкви и т. д. и говорю, собственно, про улицы Флоренции, которые однообразны, скучны и неинтересны.

Письмо к Н.Г. Конради от 6 марта 1890

Среда. — Погода ужасная.

7 марта 1890

Но дело в том, что пока я еще не состарился окончательно, мне ведь очень трудно где-нибудь прочно усесться! Ты говоришь, что хорошо было бы мне поселиться навсегда в Тифлисе, подобно тому как Толстой, например. Но ты забываешь, что Толстой — человек хоть и не многим меня старший, но совершенно отпетый, т. е. ему деятельности уже никакой не предстоит. Мне же предстоит то быть на постановке в Петербурге, то дирижировать концертом в Москве, в Париже, в Лондоне, Франкфурте! Умно ли будет мне совсем поселиться в Тифлисе и постоянно его покидать ради всяких подобных дел?

Письмо к Анатолию Чайковскому от 7 марта 1890