Суббота. — Холод был поразительный и несносный, особенно в виду близости весны. Писал с большим усилием. Вечером был в театре Николини. «Пуритане»; пение ничего, но оркестр, обстановка ужасны. Вернулся в 12 часов. Утром писал большое письмо в Москву об оставлении директорства.

17 февраля 1890

Письмо это есть плод не какой-нибудь внезапной вспышки, а результат очень долгого и упорного обдумывания тех обстоятельств, вследствие коих я принял бесповоротные решения, которые имею честь сообщить вам. Я беру назад свое обещание дирижировать в будущем году шестью концертами. Опыт кончающегося теперь сезона убедил меня, что, несмотря на некоторые дирижерские данные, я все-таки не дирижер. Капельмейстерство обходится мне слишком дорого. Побеждая свою врожденную застенчивость, напуская на себя отвагу и смелость, тогда как в глубине души невероятный страх и робость, я делаю над собой такое героическое усилие, которое можно вынести только изредка, при особенных случаях. Я выхожу из состава дирекции и по получении этого письма прошу считать меня отставным директором. Причины следующие. Мне кажется, что раз я состою директором отделения Музыкального общества, то все дела специально музыкальные должны безусловно зависеть от меня. Я высказываюсь так резко, ибо имею в виду не только свою музыкальную компетентность, но и величайшее беспристрастие, отсутствие лицеприятия, да к тому же еще глубокую привязанность к консерватории. Но я усматриваю, что мое желание, указание и рекомендация не только не закон, — но сущее ничто. Что же из этого может выйти? Два последствия: 1), или мое указание будет принято и Брандуков будет приглашен, но Василий Ильич Сафонов, оскорбившись этим, бросит директорство консерватории, а я, живя во Флоренции и сочиняя оперу, останусь директором Музыкального общества, или же 2), Брандуков не будет приглашен, и я, оскорбившись, демонстративно выйду из состава дирекции. Василий Ильич обнаружил множество превосходных задатков как директор. Он мне как директор очень нравится, он умен, деятелен, деловит, неутомим, ловок, талантлив, и я скажу совершенно искренно, что был бы страшно огорчен, если бы консерватория его лишилась. Но как же выйти на этой дилеммы? — Очень просто: тем, что я перестану быть директором. Мне остается еще сказать, что, сколько бы я не прожил, где бы ни жил, ничто и никогда не искоренит из моего сердца самой глубокой и горячей любви к Московскому Музыкальному обществу и консерватории и что благополучие их останется, несмотря ни на какие перемены, весьма близким моему сердцу до самой последней минуты моей жизни.

Письмо в Московское отделение Русского музыкального общества от 17 февраля 1890

…я вышел из дирекции Музыкального общества. Причина следующая. По случаю смерти Фитценгагена вакансия профессора виолончели сделалась вакантна. Я высказал желание, чтобы ее занял Брандуков, наш ученик, прекрасный виолончелист, притом давно мечтавший навсегда пристроиться к консерватории. Нынешний директор Сафонов решительно отказался взять Брандукова (по причинам, мне непонятным) и объявил, что ничто не заставит его согласиться на мое предложение. После этого мне пришлось выбрать одно из двух: или 1) ехать в Москву, удалить Сафонова и самому сделаться директором, ибо больше некому занять теперь эту должность, или же, 2) весьма дорожа Сафоновым как очень деятельным и умным директором, самому выйти из состава дирекции и дать ему полную свободу действий. Я выбрал последнее, ибо, во-первых, не могу по характеру быть хорошим директором; во-вторых, потому, что, в таком случае, пришлось бы вовсе отказаться от композиторства и посвятить всё свое время консерватории. Такую жертву я принести не могу, ибо для меня бросить сочинение равносильно лишению себя жизни. Очень жаль, что Сафонов оказался так упорен в своем враждебном отношении к Брандукову. Это большая несправедливость. Но, в конце концов, хороший, энергический, полный амбиции директор консерватории важнее для ее благополучия, чем тот или другой виолончельный профессор. Сафонов же, не будучи мне лично особенно симпатичен, выказал превосходнейшие административные способности и большое рвение к делу. Простите, что я так распространился об этом деле, но оно в последнее время очень занимало и немного мучило меня.

Письмо к Н.Ф. Мекк от 27 марта 1890

Воскресенье. — Продолжение подлого холода. Занимался с усилием. После обеда все таже скучная канитель.

18 февраля 1890

…я получил письмо от Сафонова, которое мог бы почесть за грубость. Он сообщает мне, что Фитценхаген умер, что вакансия виолончельная должна быть занята виолончелистом Давыдовской школы и что нужно выбрать или Глена, или Бзуля. Про Брандукова ни слова, хотя он отлично знает, что я за Брандукова. Очевидно. Сафонову кажется, что я состою при Музыкальном обществе чем-то вроде его адъютанта, которому только сообщаются к сведению генеральские распоряжения. Это отлично можно было усмотреть, когда на обеде в честь Рубинштейна он посадил меня ниже себя и приказал мне провозгласить тост за супругу Антона Григорьевича, себе же предоставил главный тост. И замечательно, что никто из вас не заметил эту бестактность, до того скоро он сумел приучить взирать на него как на генерала.

Письмо к П.И. Юргенсону от 19 февраля 1890

Дорого бы я дал за хороший домашний русский обед.

Письмо к А.П. Мерклинг от 19 февраля 1890

Гулял по Viale. Погода сегодня прекрасная. Менял деньги. Чай. Работал. (Мне что-то и во время прогулки и потом не хорошо чувствовалось). Обед без аппетита. Оржевская злила. Прогулка. Певец-мальчик. Я застал его поющим под моим окном. Беседа. Чтение писем Гоголя к Данилевскому. Как наши великие люди, кроме Пушкина, мало симпатичны.

22 февраля 1890

…зимой невозможно здесь быть не на солнце, так как оно заменяет печи и без него такой холод, что никакие хоть бы целый день горящие камины не спасут. Я же имею совершенно отдельное помещение, т. е. целый этаж узкого дома всего в три окна, выходящие на Арно и обращенные к югу, никаких соседей, абсолютное отсутствие звуков каких бы то ни было, ибо обе стены капитальные. А для меня это самое главное. Конечно, я плачу довольно дорого (30 фр. в день за мои три и Назарову одну большую комнату, еду, лампы, дрова). Работаю я усердно, и кажется, что “Пиковая Дама” выйдет очень интересная опера. Немножко слишком страшная, так что на меня самого иногда находит страх и я очень радуюсь, что Назар около меня. Работаю я от 9 до 12½ и потом от 4 до 7 всего 6½ часов. Это не особенно много, но так как я пишу необыкновенно аккуратно и не отступаю от заведенного порядка ни на волос, то дело подвигается быстро, и я уж теперь, если только буду здоров, уверен, что кончу оперу вовремя. Между двумя рабочими сеансами завтракаю и гуляю, а вечером скучаю, хотя книги есть. Скучаю теперь не особенно мучительно; в первое же время просто до слез. Оказывается, что я гораздо более привязан к любезному отечеству, чем это можно бы было предполагать.

Письмо к Николаю Чайковскому от 22 февраля 1890

Милый друг! Посылаю тебе письмо Клименки. Мне очень хочется исполнить его просьбу, т. е. дать ему довольно круглую сумму на отъезд в Каменку. Я очень рад, что он туда едет. Там есть масса добрых старых дев, которые об нем будут очень заботиться. Вероятно, я действительно в последний раз ему помогаю. Итак, потрудись послать кого-нибудь узнать, сколько ему нужно, и выдать от меня деньги. Я ему так и написал, что он от тебя получит. Прости!

Письмо к П.И. Юргенсону от 23 февраля 1890

Решительно я не поэт.

23 февраля 1890

Твое дурное расположение духа происходит, сколько я мог вычитать между строками, оттого, что был случай сделаться губернатором и тебя не сделали. Это в самом деле ужасно досадно; главное досадно, что берут со стороны, когда свои есть. Но все-таки я тебе скажу, что падать духом совершенно не следует, ибо несомненно, губернаторство, наконец, придет.

Письмо к Анатолию Чайковскому от 24 февраля 1890

Дождь. Гулял в горы. Torre del Gallo [замок]. Занятие. Обед у Doney [ресторан]. Скверно и скучно.

25 февраля 1890

Среда. — Работалось хорошо Неожиданно 800 франков сам не знаю от кого.

28 февраля 1890

Наслаждение одиночеством (???) за чаем.

1 марта 1890

Кончал сегодня 7-ю картину (ария еще осталась). Ужасно плакал, когда Герман испустил дух.

2 марта 1890

…когда дошел до смерти Германа и заключительного хора, то мне до того стало жаль Германа, что я вдруг начал сильно плакать. Это плакание продолжалось ужасно долго и обратилось в небольшую истерику очень приятного свойства, т. е. плакать мне было ужасно сладко. Потом я сообразил, почему (ибо подобного случая рыданья из-за судьбы своего героя со мной еще никогда не было, и я старался понять, почему мне так хочется плакать). Оказывается, что Герман не был для меня только предлогом писать ту или другую музыку, а все время настоящим, живым человеком, притом очень мне симпатичным. Теперь я думаю, что, вероятно, это теплое и живое отношение к герою оперы отразилось на музыке благоприятно.

Письмо к Модесту Чайковскому от 3 марта 1890

После обеда обычные шляния.

2 марта 1890

Отлично спал, благодаря тому что не пьянствовал и лег рано.

3 марта 1890

Ларош писал мне, что он и Направник ворчат, что я так скоро написал. Как они не понимают, что скорость работы есть коренное мое свойство; я иначе не могу работать, как скоро. Но скорость вовсе не означает, что я кое-как написал оперу. Вся штука в том, чтобы писать с любовью. А “Пиковую даму” я писал именно с любовью. Боже, как я вчера плакал, когда отпевали моего бедного Германа!

Письмо к Модесту Чайковскому от 3 марта 1890

Боже, как дети очаровательны! Лучше их разве только маленькие собачки. Но те — просто перл создания. Здесь есть порода собачек, у нас совершенно не известная, Lupetto, и на Lungarno часто продают щенков этой породы. Ну, что это за очарование! Если б не ненависть моего Алексея к собакам (а раз что слуга их не любит, им не житье), я бы не удержался и купил.

Письмо к А.П. Мерклинг от 5 марта 1890

Адская погода. Однако гулял.

6 марта 1890