…утром он [Назар] ко мне в комнату не вошел, а почти приполз. Оказалось, что накануне, возвратившись из цирка, куда он ходил с камердинером графа Палена, он, торопясь, на лестнице поскользнулся и ушиб себе ногу, но очень серьезно. Я очень испугался, тем более, что на мой вопрос, не позвать ли доктора, он не протестовал, — значит дело серьезное. Послал за доктором, который явился очень не скоро, и я промучился в неизвестности, ибо был убежден, судя по тому, что Назар совсем ходить не мог, что нога сломана. Однако, доктор, обстоятельно осмотревши, решил, что никакого перелома нет; велел прикладывать компрессы c aqua végétale и лежать без движения. День был для меня неприятный. К тому же, я ужасно был выведен из своей колеи тем, что граф Пален неожиданно подошел ко мне в столовой, изъявил желание познакомиться, беседовал со мной, познакомил с женой и дочерьми. Все они ужасно милы и любезны, но ты знаешь, какая это мне обуза.

Письмо к Модесту Чайковскому от 6 февраля 1890

Константин Иванович Пален

Я 4-5-6 дни еще хромаю. И все так же по утрам, в полдень, во время чая и вечером, вхожу к П.И. А они меня дразнят и прислуживают. Чай наливают мне. Если палка упадет, которая помогает в ходьбе мне, то П.И. подымет. Вечером был у П.И. Они веселы. Шутили, говорили про работу. И были довольны, что идет хорошо, даже очень хорошо. И говорят, полно хвастаться раньше времени, а сперва, мол, кончи. Я на что говорю: “Да если бы Вы одни работали — а то вдвоем, да еще бы было плохо!”»

письмо Назара Литрова (слуги Чайковского) Mодесту Чайковскому от 6 февраля 1890

Они первый раз пожаловались, что плохо занимались. Пойду, говорят, разорву все и пойду в каменщики.

из дневника Назара (слуги Чайковского), 3 февраля 1890

Сегодня в первый раз я испытал наслаждение от пребывания в Италии. До сих пор я относился к ней с равнодушием и не без оттенка враждебности. Но погода до того сегодня божественна, я так был рад найти в Cascino несколько фиалок, что сердце мое растаяло и я воздал хвалу этой чудной стране за ее климат. Конечно, это наслаждение далеко не так сильно, как то, которое дает нам наша северная весна. Все — это как будто не вовремя, не как следует, — а все-таки было приятно. Я открыл способ гулять по Cascino так, чтобы быть почти в безусловном одиночестве.

Письмо к Модесту Чайковскому от 6 февраля 1890

Была у меня прежде милая кузина Аня! Теперь она куда-то уехала, а вместо нее живет в Петербурге какая-то бяшка, которая выдает себя за Аню. Бяшка не пишет мне, тогда как настоящая Аня всегда мне пишет, когда живет в Петербурге. Я же все-таки пишу бяшке и вот по какому случаю. Настоящая Аня просила Назара послать ей фиалку; Назар фиалки не нашел; я же, гуляя сегодня по Кашино, нашел первую фиалку и посылаю ее бяшке для передачи настоящей Ане, когда она приедет. Со вчерашнего дня началась совсем весенняя погода, а то было очень холодно. Живу я, милая бяшка, довольно изрядно. Работаю хорошо и много, и работа спасла меня от хандры, а то была такая она несносная, что хоть в гроб ложись. Жизнь веду самую правильную, никого не вижу, нигде, даже в музеях, не бываю. Гулять стараюсь где-нибудь подальше, чтобы никого не видеть. В глубине души сидит непомерное желание куда-нибудь в Россию удрать, но положение такое, что для работы мне необходимо еще побыть на чужбине. Бяшечка милая, пиши мне, я ужасно люблю теперь письма получать из России. Весной, бог даст, увидимся.

Письмо к А.П.Мерклинг* от 6 февраля 1890

*Анна (в девичестве Чайковская) - кузина Чайковского

Вчера я написал бяшке, а сегодня получил настоящее Анино письмо и был ему ужасно рад. Мне ужасно как завидно было, когда ты описывала, как у тебя гостили Карцовы и как у вас кипела жизнь. Вообще, я люблю твой home; все так у вас мило, чисто, и Петр Иванович такой аппетитный и чистенький, и Люба такая вкусная, и дети такие душечки, и сама (на которую я однажды нынче зимой неистово кричал, в чем ей стыдно попрекать меня, ибо я был болен и нервен) такая деятельная, домовитая, несмотря на свою страсть к выездам в театр, что нельзя без удовольствия обо всем этом думать. Ах, Аня! Прелесть жизни совсем не в том, чтобы, как ты говоришь, кататься круглый год по заграницам, а в том, чтобы у себя дома иметь было кого любить, кем интересоваться, за кого страдать и радоваться. Одним словом, мне мое одиночество надоело ужасно, моя скитальческая жизнь мне противна, отсутствие твердой почвы под ногами делает мою жизнь какой-то ненастоящей, непрочной, пустой! Работа моя идет понемножку; сегодня писал сцену, когда Герман к старухе приходит… Так было страшно, что и до сих пор еще под впечатлением ужаса.

Письмо к А.П.Мерклинг от 7 февраля 1890

Четверг. — Погода хуже. Назару лучше. После завтрака накупил книг. Хорошо работал. После обеда немного пьянствовал.

8 февраля 1890

Пятница. Масляница. После обеда был у Паленов и просидел у них час. Милые, любезные люди, но я всё-таки рад, что они уезжают.

9 февраля 1890

Нового только то, что мне пришлось познакомиться поневоле с бывшим министром юстиции гр. Паленом и его семьей и не только постоянно беседовать с ними в столовой, где они едят рядом со мной, но даже бывать у них. Люди они очень симпатичные и милые, но это знакомство мне все-таки в тягость. К счастью, сегодня они уезжают в Рим. Назар до сих пор не может ходить без двух палок, но ему гораздо лучше. Чудак доктор его лечит; уж давно стало ясно, что у Назара ничего серьезного нет и кроме втиранья ничего не нужно, но он каждый день вот уже неделя приходит и, уходя, успокаивает меня, что еще придет. Старичок такой симпатичный и, по видимому, такой небогатый, что у меня не хватает духу попросить его прекратить свои посещения. Однако сегодня Назару настолько лучше, что нужно будет решиться. Погода здесь стоит теперь отличная; так тепло, я все вечера сижу с открытыми окнами: в Cascino появились фиалки. Я начинаю входить во вкус итальянского климата, а то сначала был к нему вполне равнодушен.

Письмо к Н.Г.Конради от 10 февраля 1890

Воскресенье. Масляница. Кончил 4 картину и начал интермедию. Сначала трудно давалось; потом пошло хорошо. Вечером страшно пьянствовал. Попал опять в постылую «Аиду» и где-только я не шлялся.

11 февраля 1890

...мои дни так похожи один на другой, что скоро решительно нечего будет сообщать. Здоров, работаю хорошо, но… но, в сущности, скучаю, и чего-то недостает.

из письма к А.П.Мерклинг от 13 февраля 1890

Четверг. — Писал хорошо. Ария князя. Гулял по Viale. После обеда был в церкви. Ефимоны. Дома слушал с Назаром певца-мальчика. Ждут у нас Американцев. Доктор каждый день. Назару все еще нельзя ходить.

15 февраля 1890

За дерзости я бы мог Вам чудно отомстить, например начавши письмо так: Чайковского прихлебалка, Катухина подлизалка, кавардачная сочинялка, катковская креатура, грингмутовская распродура, берговская хапуга, юргенсоновская поруга и т. д., и т. д. Но не хочу время терять и перехожу к делу. Во 1-х, вижу по всему, что Вы не приедете, и знаете, если Вы соберетесь в половине марта, например, то удовольствия мне будет мало, ибо в половине апреля думаю быть во своясях. Алексей нанял мне опять Фроловское, и я там засяду за работу до осени. А жаль, что Вы не могли с Вашей толстухой побывать в Италии в то время, когда и я там. Очень жаль! И мне бы было огромное благо, да и вам было бы недурно проветриться. Ну, делать нечего.

Письмо к Г.А.Ларошу от 15 февраля 1890

Дорогая миссис Кату! Когда Вы доставите мне большое удовольствие? Вы должны приехать в Италию . Выезжайте скорее, потому что в середине апреля я уеду домой во Фроловское. Я был так счастлив, что Вы приедете, но время проходит и проходит, а Вы не едете. Прошу ответить! Погода прекрасная, и весна наступает. Жму Вашу руку. Любимый Вами П.Чайковский.

Письмо к Е.И.Синельниковой-Ларош от 15 февраля 1890

Пятница. — Холод сегодня ужасный. Даже снег пытался идти. Получил массу писем и все по немножку. Это раздражало меня. От этого хуже работалось. Некоторые ответы написал. Пред обедом работа очень не клеилась. Обедал с отвращением. После обеда пошел не смотря на адский холод гулять; пил как всегда кофе в своем ближайшем кафе. Потом в «Альгамбре» [кафе-ресторан]. Шансонетные певицы. Скука.

16 февраля 1890

Суббота. — Холод был поразительный и несносный, особенно в виду близости весны. Писал с большим усилием. Вечером был в театре Николини. «Пуритане»; пение ничего, но оркестр, обстановка ужасны. Вернулся в 12 часов. Утром писал большое письмо в Москву об оставлении директорства.

17 февраля 1890

Письмо это есть плод не какой-нибудь внезапной вспышки, а результат очень долгого и упорного обдумывания тех обстоятельств, вследствие коих я принял бесповоротные решения, которые имею честь сообщить вам. Я беру назад свое обещание дирижировать в будущем году шестью концертами. Опыт кончающегося теперь сезона убедил меня, что, несмотря на некоторые дирижерские данные, я все-таки не дирижер. Капельмейстерство обходится мне слишком дорого. Побеждая свою врожденную застенчивость, напуская на себя отвагу и смелость, тогда как в глубине души невероятный страх и робость, я делаю над собой такое героическое усилие, которое можно вынести только изредка, при особенных случаях. Я выхожу из состава дирекции и по получении этого письма прошу считать меня отставным директором. Причины следующие. Мне кажется, что раз я состою директором отделения Музыкального общества, то все дела специально музыкальные должны безусловно зависеть от меня. Я высказываюсь так резко, ибо имею в виду не только свою музыкальную компетентность, но и величайшее беспристрастие, отсутствие лицеприятия, да к тому же еще глубокую привязанность к консерватории. Но я усматриваю, что мое желание, указание и рекомендация не только не закон, — но сущее ничто. Что же из этого может выйти? Два последствия: 1), или мое указание будет принято и Брандуков будет приглашен, но Василий Ильич Сафонов, оскорбившись этим, бросит директорство консерватории, а я, живя во Флоренции и сочиняя оперу, останусь директором Музыкального общества, или же 2), Брандуков не будет приглашен, и я, оскорбившись, демонстративно выйду из состава дирекции. Василий Ильич обнаружил множество превосходных задатков как директор. Он мне как директор очень нравится, он умен, деятелен, деловит, неутомим, ловок, талантлив, и я скажу совершенно искренно, что был бы страшно огорчен, если бы консерватория его лишилась. Но как же выйти на этой дилеммы? — Очень просто: тем, что я перестану быть директором. Мне остается еще сказать, что, сколько бы я не прожил, где бы ни жил, ничто и никогда не искоренит из моего сердца самой глубокой и горячей любви к Московскому Музыкальному обществу и консерватории и что благополучие их останется, несмотря ни на какие перемены, весьма близким моему сердцу до самой последней минуты моей жизни.

Письмо в Московское отделение Русского музыкального общества от 17 февраля 1890

…я вышел из дирекции Музыкального общества. Причина следующая. По случаю смерти Фитценгагена вакансия профессора виолончели сделалась вакантна. Я высказал желание, чтобы ее занял Брандуков, наш ученик, прекрасный виолончелист, притом давно мечтавший навсегда пристроиться к консерватории. Нынешний директор Сафонов решительно отказался взять Брандукова (по причинам, мне непонятным) и объявил, что ничто не заставит его согласиться на мое предложение. После этого мне пришлось выбрать одно из двух: или 1) ехать в Москву, удалить Сафонова и самому сделаться директором, ибо больше некому занять теперь эту должность, или же, 2) весьма дорожа Сафоновым как очень деятельным и умным директором, самому выйти из состава дирекции и дать ему полную свободу действий. Я выбрал последнее, ибо, во-первых, не могу по характеру быть хорошим директором; во-вторых, потому, что, в таком случае, пришлось бы вовсе отказаться от композиторства и посвятить всё свое время консерватории. Такую жертву я принести не могу, ибо для меня бросить сочинение равносильно лишению себя жизни. Очень жаль, что Сафонов оказался так упорен в своем враждебном отношении к Брандукову. Это большая несправедливость. Но, в конце концов, хороший, энергический, полный амбиции директор консерватории важнее для ее благополучия, чем тот или другой виолончельный профессор. Сафонов же, не будучи мне лично особенно симпатичен, выказал превосходнейшие административные способности и большое рвение к делу. Простите, что я так распространился об этом деле, но оно в последнее время очень занимало и немного мучило меня.

Письмо к Н.Ф. Мекк от 27 марта 1890

Воскресенье. — Продолжение подлого холода. Занимался с усилием. После обеда все таже скучная канитель.

18 февраля 1890

…я получил письмо от Сафонова, которое мог бы почесть за грубость. Он сообщает мне, что Фитценхаген умер, что вакансия виолончельная должна быть занята виолончелистом Давыдовской школы и что нужно выбрать или Глена, или Бзуля. Про Брандукова ни слова, хотя он отлично знает, что я за Брандукова. Очевидно. Сафонову кажется, что я состою при Музыкальном обществе чем-то вроде его адъютанта, которому только сообщаются к сведению генеральские распоряжения. Это отлично можно было усмотреть, когда на обеде в честь Рубинштейна он посадил меня ниже себя и приказал мне провозгласить тост за супругу Антона Григорьевича, себе же предоставил главный тост. И замечательно, что никто из вас не заметил эту бестактность, до того скоро он сумел приучить взирать на него как на генерала.

Письмо к П.И. Юргенсону от 19 февраля 1890