По формальным признакам вроде должен быть нормальный парень (Полутона, Флаги, эссе про Гронаса). Но за такой разговор о поэзии нужно, конечно, дисквалифицировать пожизненно. Кто ему объяснит, что нельзя говорить о стихах на языке менеджера-бездельника, который хочет прикрыть проёбы разговорами про достижение KPI с помощью инновационных инструментов. Хотя парень еще молодой, конечно, но надо, кажется, запомнить имя Артём Ушканов, чтобы случайно не почитать. (Хотя кого я обманываю, я посмотрел одним глазом на публикации. Подборка на Полутонах — ничего, норм, особенно в текстах, где он влюблен. На Флагах — сильно хуже).👇

Не спал всю ночь, поэтому коротко. Нормальный шорт, один человек, самизнаетекто, лишний, зря нет Идиатуллина, жаль. Болеть буду за Веркина (здесь лучший для меня с большим отрывом), Сальникова и Турбина. Из шорта еще читал Захарова и Васякину, раньше очень ценил Буйду, но этот роман не читал.

«Большая книга», шорт-лист

1. Евгений Водолазкин «Чагин»
2. Алексей Сальников «Оккульттрегер»
3. Василий Авченко «Красное небо»
4. Эдуард Веркин «снарк. снарк»
5. Юрий Буйда «Дар речи»
6. Михаил Визель «Создатель»
7. Дмитрий Захаров «Комитет охраны мостов»
8. Алексей Колмогоров «Отма»
9. Евгений Кремчуков «Волшебный хор»
10. Хелена Побяржина «Валсарб»
11. Родион Мариничев «Комендань»
12. Захар Прилепин «Шолохов. Незаконный»
13. Оксана Васякина «Роза»
14. Михаил Турбин «Выше ноги от земли»
15. Александра Шалашова «Салюты на той стороне»

В рамках очередного кризиса чтения перечитал «Ложится мгла на старые ступени» Чудакова, а таже прочитал мемуары Ларисы Миллер «А у нас во дворе».

«Ложится мгла» — книга великая, я ее знаю почти наизусть, а вот до мемуаров Миллер только дошли руки. А с учетом того, что я наизусть знаю и мемуарные вещи Крапивина, много думаю.

Чудаков и Крапивин — ровесники, оба 1938 года, Миллер — 1940-го. Чудаков рос в Северном Казахстане, Крапивин — в Тюмени, и детские воспоминания у них вот прямо некоторыми моментами совпадают: и быт, и школьная дичь, и, конечно, эвакуированные и репрессированные вокруг. Вплоть до того, что оба героя играют в неведомый ныне штандер, детские считалочки с переделками песен совпадают слово в слово, борьба с воровством дров идет при помощи взрывчатки внутри, а городская баня обоим запоминается десятками инвалидов войны…

Миллер росла в Москве, мама ее работала на радио и в крупном журнале, и ее воспоминания с провинциальными, конечно, не совпадают совсем. Ее детский сад ездит на дачу в Подмосковье, они с мамой беспрерывно ходят в театры, она плачет от ярких впечатлений в филармонии, а в подростковом возрасте каждый год на месяц ездит отдыхать на море. (Морем Крапивина была бочка во дворе, где они с другом запускали кораблики, а Чудаков купался на озере Чебачьем).

Ну и с книгами странно. Маленький Крапивин живет книгами, которые — самый настоящий дефицит, выпросить почитать приключенческий роман без начала и конца — огромное событие. Маленькому Чудакову настолько не хватает информации, что он всё запоминает наизусть и жадно читает каждую первую попавшуюся книгу, брошюру по животноводству и даже газету. Героиня Миллер задумчиво перебирает большую библиотеку, не читает до взрослого возраста сохранившиеся первоиздания Серебряного века, собранные отцом, и вообще предпочитает переживать, а не читать.

Короче говоря, юные герои Крапивина и Чудакова мне близки и дороги, юная же героиня Миллер раздражает. Классовая ли это «вражда» или сексизм, не знаю, но что-то нехорошее во мне играет.

Но сильнее всего меня раздражают у Миллер главы о молодости, когда она решает писать стихи. Именно решает, что это станет делом ее жизни, а какое-нибудь там преподавание в школе её не достойно. В мемуарах подробно рассказывается о том, как она десятилетиями живет по принципу «Я маленькая поэтесса с огромным бантом», и это вызывает у меня вот прямо возмущение. Я таких поэтесс повидал прилично, и это кошмар и ужас со всех сторон.

К стихам Миллер я никогда всерьез, кстати, не относился, особенно к ранним. Это тот редчайший случай, когда поэт в зрелости и даже в старости лучше себя самого в молодости. (Видимо, потому что волевым усилием нельзя построить текст из пустоты, а из опыта можно).

Забавно, но с Миллер я был чуть-чуть знаком: однажды мне случилось готовить к публикации в «Урале» ее переписку с Борисом Рыжим. Я уже не помню обстоятельств — в «Урале» я никогда не работал, только тусовался. Заверстана эта переписка сейчас в «Журнальном зале» странно, но почитать всё еще можно.

Возвращаясь к кризису чтения. Во-первых, параллельно с перечисленными мемуарами я прочел «Бобо» Линор Горалик, «Протагониста» Аси Володиной и тру-крайм про малоизвестного, но, видимо, крайне непростого маньяка из Аляски Израеля Киза. О книгах Горалик и Володиной (обе понравились и скорее очень), если мне дадут немного поспать, постараюсь написать поскорее.

Во-вторых, купил в электронных форматах несколько книжек молодых авторов, которых все хвалят — «Сато» Джафарова, «Гнездо синицы» Декабрева, «Спрингфилд» Давыдова, «Повести Л-ских писателей» Зарубина, а также новый сборник немолодого уже Романа Михайлова.

Начал читать Джафарова, пока вполне увлечен, нравится. Декабрева прочитал страниц 40, пока бесит своим позерством.

Прочитал «Спрингфилд» Сергея Давыдова, причем прочитал буквально за ночь, в час ночи начал, в 7 утра закончил. Извините за бессмысленный жаргон, но мне настолько «зашло», что я буквально не мог оторваться, слава богу, текст небольшой.

Перед нами великолепно написанный гей-роман, история о силе и любви, о боли и слабости, о молодости и преодолении, о бессмысленности и важности борьбы, о переполненности и пустоте, о значении жестов и слов.

Оговорюсь, что автор называет текст квир-романом, и если мы обратим внимание не только на главных героев, но и на их окружение, а также на проблемы, которые автоматически поднимаются в тексте (отношения с родителями, буллинг, общественное давление, юношеская гордость своей инаковостью и пр.), то, наверное, авторское определение будет точнее.

Герои романа — юные (вокруг 20) Андрей и Матвей. Они живут в Тольятти, учатся на нелюбимых специальностях в Самаре, работают на низкооплачиваемых работах, любят друг друга, мечтают, познают враждебность мира и пытаются не то отрицать, не то преодолевать ее. Обычно я спойлерю вдоволь, но здесь развитие сюжета, отдельные блестящие сцены и ощущения от неожиданной концовки важнее, чем в ином триллере, и я постараюсь без спойлеров обойтись.

Еще один герой романа — тот самый «Спрингфилд», хтонь вокруг, пустота-на-Волге, которую героям хочется видеть, как американский Средний Запад. «Русский Детройт» Тольятти, построенный кварталами, между которыми широченные дороги (привет еще и городу Брежневу понятно чьему). Здесь живут спивающиеся уволенные автоинженеры (отец Матвея) и уставшие, выложившиеся в ноль от разборок 90-00-х предприниматели (мать Андрея), а возле магазинов на районе до сих пор валяются окровавленные кроссовки. Самара, которая «могла бы стать Лос-Анжелесом», а стала грустным городом заброшек и типовых ТЦ, пустых площадей, где менты всё еще высматривают 30 лет по инерции приходящих сюда геев, и спальных районов, куда хрен доедешь.

Отвлекусь. Забавно, что одну из самых заметных книг, вышедших в этом году, «Протагонист», написала Ася Володина, ровесница Давыдова, которая тоже выросла в Тольятти. Книга Володиной (в которой самая яркая глава прямо о Тольятти 90-х) — о юных студентах престижнейшего московского вуза, буквально о мечте Андрея из «Спрингфилда». Герои Володиной в московской Академии точно так же, как герои Давыдова в самарском техническом вузе, мучаются, болеют и умирают от несоответствия ожиданиям окружающих, от собственных мечтаний, от непонимания любви. При этом ребята из столицы интригуют за место на бюджете, а ребята из Самары просто зарабатывают деньги, чтобы купить зачеты. Это очень странная рифма, много думаю. Герои Давыдова, принципиальные аутсайдеры с мечтами, мне, прямо скажем, сильно ближе героев Володиной, отличников с поломанной психикой, хотя жалко, конечно, всех. Но Андреем из «Спрингфилда» еще и хочется гордиться, а Никитой из «Протагониста» — нет.


Вообще, сравнивая Сергея Давыдова с его ровесниками, поколением 30-летних, которые сейчас активно публикуются, и которых я, не без удовольствия в основном, активно читаю, поражаешься разнице. При всех достоинствах многих его коллег, условно дебютирующих здесь и сейчас, от Володиной до Турбина, от Декабрева до Джафарова, Давыдов выглядит на их фоне мэтром. Перед нами состоявшийся автор, говорящий искренне, четко и внятно, понимающий при этом ремесло и не удивляющийся по-неофитски возможностям текста. Он, может быть, и играет с читателем, но не заигрывает с аудиторией рекомендателей.

ПРОДОЛЖЕНИЕ 👇

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Всё дело в том, что Давыдов, несмотря на молодость, писатель опытный. Он прошел стадию инициации, взаимодействия с институциями, жажды обратной связи в качестве драматурга, а сейчас он написал непубликуемый и непремируемый роман, потому что захотел и смог высказаться, а не для успешного успеха. (Извините, если кого обидел).

Здесь важное об успехе: своим текстом Давыдов, кажется, сделал вещь исторически важную. Он создал «большой современный русский гей-роман», которого, скорее всего, не было в природе как факта. (Если я ошибаюсь, давайте поговорим в комментариях).

Русская гей-проза развивалась, по понятным причинам, очень спорадическими вспышками, чуть не прыжками от Михаила Кузмина к Евгению Харитонову, а от Харитонова едва ли не в фанфик-пустоту «Лета в пионерском галстуке». Можно попытаться заполнить этот промежуток эзоповым языком Ильянена и Николая Кононова, текстами Могутина (который, кстати, упоминается в «Спрингфилде», но он всё же скорее не прозаик, а публицист и поэт), нишевой прозой невысокого уровня, авторами «Митиного журнала» и «Колонны», у которых чаще всего слишком выкручены громкость и провокация. Мейнстримные тексты высшего качества найти крайне непросто. Вспоминается разве что блестящий роман «На кого похож Арлекин» Дмитрия Бушуева, который чем-то похож на «Спрингфилд», но там своя маргинализирующая текст проблема, поскольку в нем объектом большой любви главного героя, учителя, является его ученик, несовершеннолетний мальчик. Показателен недавно вышедший «Фарфор» Юрия Каракура, в котором гомосексуальное высказывание буквально укутано в кокон метафор.

Русских Каннингемов и Янагихар, Болдуинов и Уайтов — не существует (не существовало?). Неудивительно, что в романе Давыдов отсылается, за исключением упомянутого Могутина, к оранжевой серии «Альтернатива» (мне почему-то вспомнился в связи со «Спрингфилдом» малоизвестный текст Джоэла Лейна «От голубого к черному», вышедший там), а также к кино: упоминаются фильмы Грегга Араки и Гаса ван Сента (которого, кстати, в качестве писателя тоже публиковала «Альтернатива»), а также эмблематичный фильм «Панк из Солт-Лейк-Сити» Джеймса Мерендино.

Оптикой, эмоциями, борьбой с отстраненностью высказывания Давыдов, если говорить о русских авторах, наследует, сообразно всему выше сказанному, скорее русской гей-поэзии — не зря он начинает роман с «как бы верлибра», не раз сбивается на верлибризованную прозу (есть такой термин?) и интегрирует в текст несколько «стихов Андрея». Мы видим в романе развитие именно поэтического высказывания последних лет о гомосексульности на русском: от лирики Дмитрия Кузьмина и Василия Чепелева до стихов Александра Маниченко и Георгия Мартиросяна, от упомянутого Могутина до Витаутаса Плиуры. Я очень радовался строчкам «Моя подушка в общаге пахнет “Олдспайсом”/ Молодым мужиком», которые звучат как прямая отсылка к «Мальчики пахнут маминым Тайдом» Чепелева.

Кажется, пора заканчивать, потому что я дольше пишу эту рецензию, чем читал роман.

Огромное спасибо Сергею Давыдову и издательству Freedom Letters! Роман рекомендую ну практически всем.

Продается он тут (нужна нероссийская карта, есть бумага и электронка): https://freedomletters.org/books/springfield/
Автор выкладывал версию в свободный доступ: https://queerion.com/4862-springfild.html, она же есть на Рутрекере.