Умер Джерри Ли Льюис.
Его помнят как автора «Great Balls of Fire» и одного из отцов-основателей рок-н-ролла. Льюис записывался на Sun Records, где был частью «Квартета на миллион долларов» с Элвисом, Джонни Кэшем и Карлом Перкинсом. Потом он в один миг уничтожил свою карьеру, обручившись на пике славы с 13-летней племянницей. В конце 60-х он вернулся на сцену в качестве кантри-певца, но это было уже мало кому интересно.
На самом деле главное достижение Льюиса – ураганный концертный альбом «Live at the Hamburg Star-Club» 1964 года. В то время он произвел фурор: Битлз еще были бойз-бэндом, и с такими сумасшедшими живыми выступлениями публика была незнакома.
По клавишам будто стучат молотком, Льюис как одержимый хохочет между куплетами, зал клуба ходит ходуном. «It's not an album, it's a crime scene» – писали о нем в Rolling Stone. Позже, когда появились The Stooges и панк, стало ясно, что это было и почему Джерри Ли прозвали «The Killer».
Вот, например, «Good Golly Miss Molly» и «Money».
Его помнят как автора «Great Balls of Fire» и одного из отцов-основателей рок-н-ролла. Льюис записывался на Sun Records, где был частью «Квартета на миллион долларов» с Элвисом, Джонни Кэшем и Карлом Перкинсом. Потом он в один миг уничтожил свою карьеру, обручившись на пике славы с 13-летней племянницей. В конце 60-х он вернулся на сцену в качестве кантри-певца, но это было уже мало кому интересно.
На самом деле главное достижение Льюиса – ураганный концертный альбом «Live at the Hamburg Star-Club» 1964 года. В то время он произвел фурор: Битлз еще были бойз-бэндом, и с такими сумасшедшими живыми выступлениями публика была незнакома.
По клавишам будто стучат молотком, Льюис как одержимый хохочет между куплетами, зал клуба ходит ходуном. «It's not an album, it's a crime scene» – писали о нем в Rolling Stone. Позже, когда появились The Stooges и панк, стало ясно, что это было и почему Джерри Ли прозвали «The Killer».
Вот, например, «Good Golly Miss Molly» и «Money».
«Thou Shalt Not», Whitey Schafer, 1940
Пародируя кодекс Хейса, голливудский фотограф Уайти Шафер снимает кадр, нарушающий все заповеди сразу.
Нельзя было показывать мертвых представителей закона, азартные игры, наркотики и выпивку; оголять грудь и бедра, носить кружевное белье и направлять оружие на кого-либо. И, конечно, под запретом был пулемет Томпсона, также известный как «чикагская пишущая машинка».
Пародируя кодекс Хейса, голливудский фотограф Уайти Шафер снимает кадр, нарушающий все заповеди сразу.
Нельзя было показывать мертвых представителей закона, азартные игры, наркотики и выпивку; оголять грудь и бедра, носить кружевное белье и направлять оружие на кого-либо. И, конечно, под запретом был пулемет Томпсона, также известный как «чикагская пишущая машинка».
Так называемые «Yo mama jokes», оскорбительные шутки про чужих мам (моя любимая: the earth was flat until they buried yo mama), восходят к уличной игре из черных кварталов под названием «дюжины» (the dozens).
Двое игроков, обычно мальчишек, собирали вокруг слушателей и начинали на разные лады оскорблять маму противника; по мере игры страсти накалялись, шутки становились грязнее. Обижаться, естественно, было нельзя – побеждал тот, кто был невозмутимее, проигрывал тот, кто терялся или лез в драку. Вот один из куплетов:
I don't play the dozens,
the dozens ain't my game;
But the way I fuck your mother
is a god damn shame.
Откуда взялась игра толком неизвестно – всяких оскорблений в фольклоре американских негров много, как и разного рода перекличек (для последних есть общий термин call-and-response). Одним из первых её описал социолог Джон Доллард в 1939 году. Доллард пишет, что поначалу игра состояла из дюжины куплетов, счет в ней шел от одного вверх и задавал рифму:
I fucked your mammy one,
she said, “you’ve just begun”
I fucked her seven,
she said, “I believe I’m in Heaven”
I fucked her twelve,
she swore she was in Hell.
Эта формула сразу напомнила мне песню Чака Берри «Reelin' & Rockin'» – в ней каждый куплет начинается с «I looked at my watch, it was...», а время на часах задает рифму. Она попала на радио как рок-н-ролл про танцы в клубе, но и ежу понятно, о чем там на самом деле поется:
Looked at my watch
and it was quarter to two,
You know she said she didn't,
but i know she do!
Looked at my watch
and it was eleven thirty,
She turned back
and called me somethin' dirty!
Оказалось, так и есть: в научной статье 1981 года «Reelin' & Rockin'» упоминается в связи с игрой в дюжины и блюзовыми номерами с похожей структурой.
Этот же стандарт есть и в ленинградском роке: «Д.К. Данс» Майка Науменко – авторское переложение хита Чака Берри, а значит дальний родственник хип-хопа и шуток про маму:
Я посмотрел на часы,
Было восемь сорок три.
Твои бусы порвались.
Скорей собери!
Двое игроков, обычно мальчишек, собирали вокруг слушателей и начинали на разные лады оскорблять маму противника; по мере игры страсти накалялись, шутки становились грязнее. Обижаться, естественно, было нельзя – побеждал тот, кто был невозмутимее, проигрывал тот, кто терялся или лез в драку. Вот один из куплетов:
I don't play the dozens,
the dozens ain't my game;
But the way I fuck your mother
is a god damn shame.
Откуда взялась игра толком неизвестно – всяких оскорблений в фольклоре американских негров много, как и разного рода перекличек (для последних есть общий термин call-and-response). Одним из первых её описал социолог Джон Доллард в 1939 году. Доллард пишет, что поначалу игра состояла из дюжины куплетов, счет в ней шел от одного вверх и задавал рифму:
I fucked your mammy one,
she said, “you’ve just begun”
I fucked her seven,
she said, “I believe I’m in Heaven”
I fucked her twelve,
she swore she was in Hell.
Эта формула сразу напомнила мне песню Чака Берри «Reelin' & Rockin'» – в ней каждый куплет начинается с «I looked at my watch, it was...», а время на часах задает рифму. Она попала на радио как рок-н-ролл про танцы в клубе, но и ежу понятно, о чем там на самом деле поется:
Looked at my watch
and it was quarter to two,
You know she said she didn't,
but i know she do!
Looked at my watch
and it was eleven thirty,
She turned back
and called me somethin' dirty!
Оказалось, так и есть: в научной статье 1981 года «Reelin' & Rockin'» упоминается в связи с игрой в дюжины и блюзовыми номерами с похожей структурой.
Этот же стандарт есть и в ленинградском роке: «Д.К. Данс» Майка Науменко – авторское переложение хита Чака Берри, а значит дальний родственник хип-хопа и шуток про маму:
Я посмотрел на часы,
Было восемь сорок три.
Твои бусы порвались.
Скорей собери!
Прочитал на NPR, что тюремные надзиратели, оказывается, репетируют смертные казни. Надевают на одного из сотрудников наручники, сопровождают в специальную камеру и привязывают к кровати для смертельных инъекций.
Почему-то вспомнилось, что во времена электрических стульев должность палача звучала как «электрик штата» (e.g. New York electrician). Сами стулья чаще всего называли Old Sparky или Old Smokey, а вот в Алабаме стул покрыли желтой краской для дорожной разметки и нарекли его Yellow Mama.
Почему-то вспомнилось, что во времена электрических стульев должность палача звучала как «электрик штата» (e.g. New York electrician). Сами стулья чаще всего называли Old Sparky или Old Smokey, а вот в Алабаме стул покрыли желтой краской для дорожной разметки и нарекли его Yellow Mama.
Из истории книготорговли в Америке.
Летом 1884 года Улисс Грант, в прошлом победоносный главнокомандующий армии и 18-й президент США, узнал, что неизлечимо болен, и сел писать мемуары.
С виду успешная маклерская контора его сына в один день обернулась финансовой пирамидой – подельник сбежал с деньгами; Гранты обанкротились. Сам генерал жил на подачки влиятельных друзей и рисковал оставить семью без средств к существованию.
Сначала Улисс Грант собирался заключить контракт с крупным издательством «Сенчури Компани», обещавшим ему десять процентов от продаж мемуаров – стандартные условия по тем временам.
От этой сделки его отговорил приятель Марк Твен, заявив, что предложение «Сенчури» никуда не годится, и что если Грант позволит ему, Твену, заняться изданием и продажей книги, то его семья получит неслыханные по тем временам роялтиз – 70% прибыли.
Грант согласился. Поначалу он писал самостоятельно, от руки, но по мере того, как силы покидали его, он все чаще диктовал пассажи из книги вслух своей семье.
Незадолго до этого Марк Твен основал собственный издательский дом вместе с племянником Чарльзом Уэбстером, назвав предприятие в честь последнего. «Уэбстер энд компани» находился в Хартфорде, штат Коннектикут, откуда Твен вел теперь масштабную кампанию по подготовке к выходу книги.
Он отправлял племянника в крупные города с целью набирать торговых агентов, которые будут заниматься активными продажами – дом за домом, улица за улицей. Твен отдавал предпочтение ветеранам Гражданской войны; учитывая тему книги, потенциальному покупателю было бы куда сложнее им отказать.
«Торговцам следует назначить улицы, или же участки улиц в Нью-Йорке. Начать стоит с пригородов, а сливки с города снимут те, кто проявит себя налучшим образом» – наставлял племянника писатель.
Сложность была еще и в том, что сделка проходила в два этапа – сначала торговец обходил дома и собирал предзаказы, а после приносил напечатанный экземпляр и забирал оплату.
Тем временем больному раком горла Гранту становилось все хуже. Генерал торопился закончить книгу, подчас диктуя по десять тысяч слов за один присест. Всю весну общественность следила за здоровьем еще живой легенды – генерала по кличке «Безоговорочная Капитуляция», разбившего конфедератов, соратника Линкольна, президента и горького пьяницы.
Улисс Грант завершил работу над двухтомником 18 июля и умер через пять дней. Страна погрузилась в траур. К этому времени Твен и Уэбстер рекрутировали приблизительно 10 000 разъездных торговцев по всей стране, и эта армия вышла на улицы городов оформлять предзаказы.
[1/2]
Летом 1884 года Улисс Грант, в прошлом победоносный главнокомандующий армии и 18-й президент США, узнал, что неизлечимо болен, и сел писать мемуары.
С виду успешная маклерская контора его сына в один день обернулась финансовой пирамидой – подельник сбежал с деньгами; Гранты обанкротились. Сам генерал жил на подачки влиятельных друзей и рисковал оставить семью без средств к существованию.
Сначала Улисс Грант собирался заключить контракт с крупным издательством «Сенчури Компани», обещавшим ему десять процентов от продаж мемуаров – стандартные условия по тем временам.
От этой сделки его отговорил приятель Марк Твен, заявив, что предложение «Сенчури» никуда не годится, и что если Грант позволит ему, Твену, заняться изданием и продажей книги, то его семья получит неслыханные по тем временам роялтиз – 70% прибыли.
Грант согласился. Поначалу он писал самостоятельно, от руки, но по мере того, как силы покидали его, он все чаще диктовал пассажи из книги вслух своей семье.
Незадолго до этого Марк Твен основал собственный издательский дом вместе с племянником Чарльзом Уэбстером, назвав предприятие в честь последнего. «Уэбстер энд компани» находился в Хартфорде, штат Коннектикут, откуда Твен вел теперь масштабную кампанию по подготовке к выходу книги.
Он отправлял племянника в крупные города с целью набирать торговых агентов, которые будут заниматься активными продажами – дом за домом, улица за улицей. Твен отдавал предпочтение ветеранам Гражданской войны; учитывая тему книги, потенциальному покупателю было бы куда сложнее им отказать.
«Торговцам следует назначить улицы, или же участки улиц в Нью-Йорке. Начать стоит с пригородов, а сливки с города снимут те, кто проявит себя налучшим образом» – наставлял племянника писатель.
Сложность была еще и в том, что сделка проходила в два этапа – сначала торговец обходил дома и собирал предзаказы, а после приносил напечатанный экземпляр и забирал оплату.
Тем временем больному раком горла Гранту становилось все хуже. Генерал торопился закончить книгу, подчас диктуя по десять тысяч слов за один присест. Всю весну общественность следила за здоровьем еще живой легенды – генерала по кличке «Безоговорочная Капитуляция», разбившего конфедератов, соратника Линкольна, президента и горького пьяницы.
Улисс Грант завершил работу над двухтомником 18 июля и умер через пять дней. Страна погрузилась в траур. К этому времени Твен и Уэбстер рекрутировали приблизительно 10 000 разъездных торговцев по всей стране, и эта армия вышла на улицы городов оформлять предзаказы.
[1/2]
[2/2]
Марк Твен здраво полагал, что продавцам нужны будут «правдивые и разумные доводы, а не труха». Так появился буклет под названием «Как представлять мемуары Улисса Гранта», на 37 страницах которого давались советы по общению с покупателем, психологические тонкости и сценарии продаж.
«Беспокою вас, чтобы дать вам возможность посмотреть книгу генерала Гранта, о которой столько пишут в газетах», – предлагалось начать торговцу, а после показать образец с фрагментом текста и стальным портретом вечно молодого Гранта на обложке.
Затем – выбор переплета: от простых, за несколько долларов, до роскошного издания за 12.50 (около $380 сегодня). Буклет: «Полагаю, для вас это лишь вопрос выбора переплета, ведь ни один американец не захочет прослыть тем, кто не читал книгу генерала Гранта – вещь, которая перейдет по наследству вашим детям и будет расти в цене с каждым поколением».
Кроме того, методичка учила класть книгу на колени покупателя, но листать её самому; периодически напоминать о плачевном положении и крайней нужде семьи Грантов; уходя из дома, поворачиваться к хозяевам не спиной, а боком, и бросать напоследок «взгляд, полный солнечного света».
Рекомендовалось внимательно изучить человека и не говорить комплиментов наобум, а также постараться продать книгу жителю дома на перекрестке – это позволяло продавцу сразу в трех направлениях ссылаться на соседа, уже оформившего заказ.
Стоит ли говорить, это был оглушительный успех. К концу года «Personal Memoirs of U.S. Grant» разошлась тиражом в 325 000 экземпляров. В конечном счете семья генерала получила 420 000 долларов – целое состояние по тем временам.
Генерал слыл незаурядной личностью и прекрасным рассказчиком. В эпоху многословной и витиеватой викторианской прозы он писал сжато, выразительно и по делу. Мемуары Гранта получили славу выдающегося литературного произведения и лестные сравнения с «Комментариями» Юлия Цезаря.
Марк Твен здраво полагал, что продавцам нужны будут «правдивые и разумные доводы, а не труха». Так появился буклет под названием «Как представлять мемуары Улисса Гранта», на 37 страницах которого давались советы по общению с покупателем, психологические тонкости и сценарии продаж.
«Беспокою вас, чтобы дать вам возможность посмотреть книгу генерала Гранта, о которой столько пишут в газетах», – предлагалось начать торговцу, а после показать образец с фрагментом текста и стальным портретом вечно молодого Гранта на обложке.
Затем – выбор переплета: от простых, за несколько долларов, до роскошного издания за 12.50 (около $380 сегодня). Буклет: «Полагаю, для вас это лишь вопрос выбора переплета, ведь ни один американец не захочет прослыть тем, кто не читал книгу генерала Гранта – вещь, которая перейдет по наследству вашим детям и будет расти в цене с каждым поколением».
Кроме того, методичка учила класть книгу на колени покупателя, но листать её самому; периодически напоминать о плачевном положении и крайней нужде семьи Грантов; уходя из дома, поворачиваться к хозяевам не спиной, а боком, и бросать напоследок «взгляд, полный солнечного света».
Рекомендовалось внимательно изучить человека и не говорить комплиментов наобум, а также постараться продать книгу жителю дома на перекрестке – это позволяло продавцу сразу в трех направлениях ссылаться на соседа, уже оформившего заказ.
Стоит ли говорить, это был оглушительный успех. К концу года «Personal Memoirs of U.S. Grant» разошлась тиражом в 325 000 экземпляров. В конечном счете семья генерала получила 420 000 долларов – целое состояние по тем временам.
Генерал слыл незаурядной личностью и прекрасным рассказчиком. В эпоху многословной и витиеватой викторианской прозы он писал сжато, выразительно и по делу. Мемуары Гранта получили славу выдающегося литературного произведения и лестные сравнения с «Комментариями» Юлия Цезаря.
В журнале «Нож» вышла моя статья об эпохе коммивояжерства, построенная вокруг знаменитого документального фильма братьев Мэйзлс «Salesman» (1968). Это местами грустный, а местами очень смешной фильм о тяжелых буднях разъездных торговцев библиями.
Четверо выходцев из рабочего класса пытаются всеми правдами и неправдами продать непомерно дорогую библию другим точно таким же выходцам из рабочего класса. Это настоящая американская трагедия в миниатюре, в которой смешалось все: религия, деньги, уколы гордости, суровое начальство, тихое отчаяние и сахарные речи. Сам режиссер Альберт Мэйзлс считал, что любой мошенник в каком-то смысле поэт, ведь он каждый раз сплетает вокруг жертвы паутину из слов.
Кроме того, режиссерам удалось запечатлеть хрупкую частную жизнь того времени, и местами фильм смотрится как семейная хроника конца 1960-х: домохозяйки с громоздкими прическами, неказистые мужчины в костюмах, игра в покер, кухни и гостиные, в которых беспрестанно курят...
Еще «Salesman» вдохновил знаменитую пьесу и фильм Дэвида Мамета «Glengarry Glen Ross», в котором команда риэлторов отчаянно пытается закрыть сделки, иначе их уволят. Мамет тоже видел в активных продажах большой драматический потенциал: выслушают или бросят трубку? подпишут бумаги или сбегут?
Любая сцена разговора с покупателем следует законам аристотелевской драмы, как понимал их Дэвид Мамет. Он сформулировал три вопроса, на которые каждая сцена должна отвечать:
1) Чего хочет герой?
2) Что будет, если он этого не получит?
3) Почему именно сейчас?
Если сцена на эти вопросы ответить не может, то, согласно Мамету, это украшательство, отсебятина и дешевый трёп.
Четверо выходцев из рабочего класса пытаются всеми правдами и неправдами продать непомерно дорогую библию другим точно таким же выходцам из рабочего класса. Это настоящая американская трагедия в миниатюре, в которой смешалось все: религия, деньги, уколы гордости, суровое начальство, тихое отчаяние и сахарные речи. Сам режиссер Альберт Мэйзлс считал, что любой мошенник в каком-то смысле поэт, ведь он каждый раз сплетает вокруг жертвы паутину из слов.
Кроме того, режиссерам удалось запечатлеть хрупкую частную жизнь того времени, и местами фильм смотрится как семейная хроника конца 1960-х: домохозяйки с громоздкими прическами, неказистые мужчины в костюмах, игра в покер, кухни и гостиные, в которых беспрестанно курят...
Еще «Salesman» вдохновил знаменитую пьесу и фильм Дэвида Мамета «Glengarry Glen Ross», в котором команда риэлторов отчаянно пытается закрыть сделки, иначе их уволят. Мамет тоже видел в активных продажах большой драматический потенциал: выслушают или бросят трубку? подпишут бумаги или сбегут?
Любая сцена разговора с покупателем следует законам аристотелевской драмы, как понимал их Дэвид Мамет. Он сформулировал три вопроса, на которые каждая сцена должна отвечать:
1) Чего хочет герой?
2) Что будет, если он этого не получит?
3) Почему именно сейчас?
Если сцена на эти вопросы ответить не может, то, согласно Мамету, это украшательство, отсебятина и дешевый трёп.
Веселый стоунерский хит из «Большого Лебовски» это на самом деле печальная баллада о бэд трипе, полная смутной тревоги по поводу кислоты и психоделиков.
«Just Dropped In (To See In What Condition My Condition Was In)» написал Микки Ньюбери – культовая фигура, «сонграйтер сонграйтеров» и друг Таунса Ван Зандта.
В фильме песня играет в сновидении, в котором Саддам Хусейн дает Чуваку обувь для боулинга и тот летит навстречу кеглям (на самом деле это не сон, а фильм-в-фильме, мюзикл «Gutterballs»).
«Just Dropped In (To See In What Condition My Condition Was In)» написал Микки Ньюбери – культовая фигура, «сонграйтер сонграйтеров» и друг Таунса Ван Зандта.
В фильме песня играет в сновидении, в котором Саддам Хусейн дает Чуваку обувь для боулинга и тот летит навстречу кеглям (на самом деле это не сон, а фильм-в-фильме, мюзикл «Gutterballs»).
Хотите, расскажу страшную историю?
В декабре 2011 года на «Anarchy Radio», радиопрограмму известного философа и анархо-примитивиста Джона Зерзана, позвонил слушатель и представился Грегом.
Грег сказал, что в пригородном доме в Стэмфорде, штат Коннектикут, жил одомашненный шимпанзе по имени Трэвис, который спал в кровати, самостоятельно принимал ванну, одевался и чистил зубы электрической зубной щеткой, ел за столом, пользовался телевизионным пультом, любил смотреть бейсбол и картинки в интернете. Кроме того, он страдал ожирением и принимал ксанакс.
Трэвиса взяли в семью сразу после рождения, трех дней от роду, и воспитывали как человеческого ребенка. В детстве он снимался в рекламных роликах и телешоу, и потому был местной знаменитостью – хозяйка часто брала его с собой в город, где он общался с разными людьми и отлично ладил со всеми.
Однажды утром Трэвис пришел в крайнее возбуждение, схватил ключи от машины и выбежал на улицу, по-видимому, желая прокатиться с хозяйкой. Тогда подруга хозяйки, гостившая в доме, попыталась успокоить шимпанзе и вернуть его в помещение, отчего он пришел в бешенство и изувечил женщину – та лишилась рук, носа, глаз, губ и костной ткани лица. Затем Трэвис напал на полицейскую машину и был ранен офицером, после чего вернулся в свою «игровую комнату», где истек кровью. На момент смерти Трэвису было 14 лет – в человеческих годах это около двадцати.
Грег пояснил, что не считает это слепой вспышкой насилия со стороны животного; что цивилизованный мир сделал с Трэвисом то же, что делает с людьми: шимпанзе был глубоко несчастен и «вынужден прибегнуть к суррогатным активностям вроде просмотра картинок в интернете и приема ксанакса»; и что будь Трэвис человеком, он вполне мог бы «устроить стрельбу в каком-нибудь торговом центре».
Несколько лет спустя оказалось, что гостем программы по имени «Грег» был парень из Коннектикута, через год после радиоэфира убивший нескольких учителей и 20 шести- и семилетних детей, учеников первого класса начальной школы Сэнди-Хук.
До стрельбы и самоубийства стрелок жил с синдромом Аспергера, патологически боялся бактерий, дневного света и до изнеможения играл в танцевальную видеоигру Dance Dance Revolution. Еще ребенком на вопрос терапевта о том, какое желание он загадал бы джину из бутылки, он ответил, что «пожелал бы, чтобы то, что исполняет желания, не существовало».
Тем не менее, он был способен на удивление ясно выражать мысль: на записи он говорит целыми параграфами, без междометий и слов-паразитов, что само по себе странно для звонка в студию, и строит свои рассуждения до тошноты последовательно: одно умозаключение строго следует за другим. Эта ходульная, противоестественно стройная речь гостя производит впечатление и на ведущего: «Wow. Very well-articulated, I think», – заключает озадаченный Джон Зерзан.
Кроме того, термин «суррогатная активность» (surrogate activity), упомянутый по отношению к шимпанзе, выдает в нем читателя трактата Теда Качински «Индустриальное общество и его будущее». Все это плохо вяжется с образом 19-летнего затворника, страдающего сенсорными перегрузками и общающегося с матерью только посредством имэйлов – а именно таковым он и был (возможно, поэтому вокруг этой трагедии есть столько дурацких теорий заговора).
О звонке на радио известно лишь потому, что целая армия безымянных интернет-сыщиков копалась в цифровых следах стрелка; они также нашли youtube-канал с аудиозаписями его бесконечных рассуждений. Канал заблокировали, но записи успели скачать, транскрибировать и распостранить. Сам звонок на шоу Зерзана есть на youtube, с жутковатыми комментариями: «rip king», «he's not wrong», «his voice is sooo nice», «he is an American hero, he died way too soon».
[1/2]
В декабре 2011 года на «Anarchy Radio», радиопрограмму известного философа и анархо-примитивиста Джона Зерзана, позвонил слушатель и представился Грегом.
Грег сказал, что в пригородном доме в Стэмфорде, штат Коннектикут, жил одомашненный шимпанзе по имени Трэвис, который спал в кровати, самостоятельно принимал ванну, одевался и чистил зубы электрической зубной щеткой, ел за столом, пользовался телевизионным пультом, любил смотреть бейсбол и картинки в интернете. Кроме того, он страдал ожирением и принимал ксанакс.
Трэвиса взяли в семью сразу после рождения, трех дней от роду, и воспитывали как человеческого ребенка. В детстве он снимался в рекламных роликах и телешоу, и потому был местной знаменитостью – хозяйка часто брала его с собой в город, где он общался с разными людьми и отлично ладил со всеми.
Однажды утром Трэвис пришел в крайнее возбуждение, схватил ключи от машины и выбежал на улицу, по-видимому, желая прокатиться с хозяйкой. Тогда подруга хозяйки, гостившая в доме, попыталась успокоить шимпанзе и вернуть его в помещение, отчего он пришел в бешенство и изувечил женщину – та лишилась рук, носа, глаз, губ и костной ткани лица. Затем Трэвис напал на полицейскую машину и был ранен офицером, после чего вернулся в свою «игровую комнату», где истек кровью. На момент смерти Трэвису было 14 лет – в человеческих годах это около двадцати.
Грег пояснил, что не считает это слепой вспышкой насилия со стороны животного; что цивилизованный мир сделал с Трэвисом то же, что делает с людьми: шимпанзе был глубоко несчастен и «вынужден прибегнуть к суррогатным активностям вроде просмотра картинок в интернете и приема ксанакса»; и что будь Трэвис человеком, он вполне мог бы «устроить стрельбу в каком-нибудь торговом центре».
Несколько лет спустя оказалось, что гостем программы по имени «Грег» был парень из Коннектикута, через год после радиоэфира убивший нескольких учителей и 20 шести- и семилетних детей, учеников первого класса начальной школы Сэнди-Хук.
До стрельбы и самоубийства стрелок жил с синдромом Аспергера, патологически боялся бактерий, дневного света и до изнеможения играл в танцевальную видеоигру Dance Dance Revolution. Еще ребенком на вопрос терапевта о том, какое желание он загадал бы джину из бутылки, он ответил, что «пожелал бы, чтобы то, что исполняет желания, не существовало».
Тем не менее, он был способен на удивление ясно выражать мысль: на записи он говорит целыми параграфами, без междометий и слов-паразитов, что само по себе странно для звонка в студию, и строит свои рассуждения до тошноты последовательно: одно умозаключение строго следует за другим. Эта ходульная, противоестественно стройная речь гостя производит впечатление и на ведущего: «Wow. Very well-articulated, I think», – заключает озадаченный Джон Зерзан.
Кроме того, термин «суррогатная активность» (surrogate activity), упомянутый по отношению к шимпанзе, выдает в нем читателя трактата Теда Качински «Индустриальное общество и его будущее». Все это плохо вяжется с образом 19-летнего затворника, страдающего сенсорными перегрузками и общающегося с матерью только посредством имэйлов – а именно таковым он и был (возможно, поэтому вокруг этой трагедии есть столько дурацких теорий заговора).
О звонке на радио известно лишь потому, что целая армия безымянных интернет-сыщиков копалась в цифровых следах стрелка; они также нашли youtube-канал с аудиозаписями его бесконечных рассуждений. Канал заблокировали, но записи успели скачать, транскрибировать и распостранить. Сам звонок на шоу Зерзана есть на youtube, с жутковатыми комментариями: «rip king», «he's not wrong», «his voice is sooo nice», «he is an American hero, he died way too soon».
[1/2]
[2/2]
В 1999 году два парня из Колорадо, главные идеологи стрельбы в школах, также оставили после себя гору памятных вещей: видео архив, записные книжки с рисунками, уровни для «Doom» – словно зная наперед, какой век грядет.
Всякий раз после массового убийства сатирический журнал «The Onion» выкладывает одну и ту же статью с заголовком «"No Way to Prevent This" Says Only Nation Where It Regularly Happens» – это их многолетняя традиция и столь же привычное последствие трагедии, как thoughts & prayers от публичных персон в твиттере, траурные визиты президента и очередной виток дебатов по поводу второй поправки.
Лет десять назад в интернете шутили, что в американском сыре – в отличие от европейского – нет дырок, зато дырки есть в американских студентах. Сейчас про эту шутку сказали бы, что она aged like milk: уже понятно, что впечатлительные молодые люди есть везде, и огнестрельное оружие они могут достать где угодно – и в графстве Девоншир, и в Перми.
Исследования феномена школьных стрелков обычно сходятся в том, что нужно успеть разглядеть тревожные признаки – а это очень сложно, так что предпочитают разбираться на месте, когда стрелок уже у школьных ворот.
В 1999 году два парня из Колорадо, главные идеологи стрельбы в школах, также оставили после себя гору памятных вещей: видео архив, записные книжки с рисунками, уровни для «Doom» – словно зная наперед, какой век грядет.
Всякий раз после массового убийства сатирический журнал «The Onion» выкладывает одну и ту же статью с заголовком «"No Way to Prevent This" Says Only Nation Where It Regularly Happens» – это их многолетняя традиция и столь же привычное последствие трагедии, как thoughts & prayers от публичных персон в твиттере, траурные визиты президента и очередной виток дебатов по поводу второй поправки.
Лет десять назад в интернете шутили, что в американском сыре – в отличие от европейского – нет дырок, зато дырки есть в американских студентах. Сейчас про эту шутку сказали бы, что она aged like milk: уже понятно, что впечатлительные молодые люди есть везде, и огнестрельное оружие они могут достать где угодно – и в графстве Девоншир, и в Перми.
Исследования феномена школьных стрелков обычно сходятся в том, что нужно успеть разглядеть тревожные признаки – а это очень сложно, так что предпочитают разбираться на месте, когда стрелок уже у школьных ворот.
«Так долго убивался, что кажется ожил»
Одноногий блюзмен Уолтер «Фёрри» Льюис жил в Мемфисе, много гастролировал и успел записать двадцать три песни в 1927-29 годах. Музыкант исчез с началом Великой депрессии, а его первые записи позже стали частью блюзового канона.
Фёрри был ловким гитаристом: он играл слайды карманным ножом, по многу раз менял манеру игры прямо на ходу и сочинял смачный деревенский блюз, в равной степени отчаянный и самоироничный.
В его «I Will Turn Your Money Green» есть трогательная и простая как три копейки строчка:
Been down so long, It seem like up to me.
Почти сорок лет спустя так же (но уже грамматически верно) будет называться классика контркультуры, роман Ричарда Фариньи «Been Down So Long It Looks Like Up To Me» (1966). Ричард Фаринья – друг Томаса Пинчона по Корнеллскому университету. Пинчон посвятил ему «Радугу тяготения», а позже написал предисловие к его роману.
Сам Фаринья разбился на мотоцикле через два дня после выхода своей книги, а она выдержала много изданий, была экранизована и даже переведена на русский как «Если долго падать, можно выбраться наверх» (2003).
Меня задел неудачный перевод заглавия, в котором козырная строчка Фёрри теряет свое очарование и горькую блюзовую усмешку. Нет там никакого «если», и выбраться никуда нельзя:
All she give me was trouble,
I'm troubled all the time.
I been troubled so long,
Trouble don't worry my mind.
I been down so long,
It seem like up to me.
Woman I love,
She done quit poor me.
Я долго ломал голову над тем, как перевести это на русский, и придумал: «Я так долго убивался, что кажется ожил» (или «Так долго было скверно, аж весело теперь»).
Из популярного романа эта строчка попала в оригинальную песню The Doors («Been Down So Long»), а цитаты из ранних записей Фёрри Льюиса вообще встречаются повсеместно.
Его цитирует Элвис («Lord, the train I ride is sixteen coaches long...»), а поздний Боб Дилан берет себе первые строки всё той же «I Will Turn Your Money Green»:
When I was in Missouri
They would not let me be.
I had to leave there in a hurry
I only saw what they let me see.
(«Tryin' to Get to Heaven»)
В рок-н-роллах Винони Харриса («Around the Clock») и Чака Берри («Reelin' & Rockin'») встречается настолько озорной пассаж из «Mistreatin' Mama», что его можно выдать за даосскую мудрость:
Sometime I believe I will,
Sometime I believe I won't,
Sometime I believe I do,
Sometime I believe I don't.
Когда блюзмена обнаружили во время фолк-ревайвала шестидесятых, оказалось, что он и не пропадал, а все это время жил в Мемфисе, продав гитару и подметая улицы в районе Бил-стрит.
Заново открытый миру Фёрри записал штук десять альбомов; благодаря веселому нраву его часто звали на токшоу, он выступал на разогреве у The Rolling Stones, а журнал «Playboy» печатал с ним интервью, так что по меркам блюзменов его карьера сложилась очень удачно.
В молодости Фёрри потерял ногу, угодив под товарный поезд. В аннотации к одному из его последних альбомов было доверительно указано, что все песни записаны им «в кровати, без протеза».
Одноногий блюзмен Уолтер «Фёрри» Льюис жил в Мемфисе, много гастролировал и успел записать двадцать три песни в 1927-29 годах. Музыкант исчез с началом Великой депрессии, а его первые записи позже стали частью блюзового канона.
Фёрри был ловким гитаристом: он играл слайды карманным ножом, по многу раз менял манеру игры прямо на ходу и сочинял смачный деревенский блюз, в равной степени отчаянный и самоироничный.
В его «I Will Turn Your Money Green» есть трогательная и простая как три копейки строчка:
Been down so long, It seem like up to me.
Почти сорок лет спустя так же (но уже грамматически верно) будет называться классика контркультуры, роман Ричарда Фариньи «Been Down So Long It Looks Like Up To Me» (1966). Ричард Фаринья – друг Томаса Пинчона по Корнеллскому университету. Пинчон посвятил ему «Радугу тяготения», а позже написал предисловие к его роману.
Сам Фаринья разбился на мотоцикле через два дня после выхода своей книги, а она выдержала много изданий, была экранизована и даже переведена на русский как «Если долго падать, можно выбраться наверх» (2003).
Меня задел неудачный перевод заглавия, в котором козырная строчка Фёрри теряет свое очарование и горькую блюзовую усмешку. Нет там никакого «если», и выбраться никуда нельзя:
All she give me was trouble,
I'm troubled all the time.
I been troubled so long,
Trouble don't worry my mind.
I been down so long,
It seem like up to me.
Woman I love,
She done quit poor me.
Я долго ломал голову над тем, как перевести это на русский, и придумал: «Я так долго убивался, что кажется ожил» (или «Так долго было скверно, аж весело теперь»).
Из популярного романа эта строчка попала в оригинальную песню The Doors («Been Down So Long»), а цитаты из ранних записей Фёрри Льюиса вообще встречаются повсеместно.
Его цитирует Элвис («Lord, the train I ride is sixteen coaches long...»), а поздний Боб Дилан берет себе первые строки всё той же «I Will Turn Your Money Green»:
When I was in Missouri
They would not let me be.
I had to leave there in a hurry
I only saw what they let me see.
(«Tryin' to Get to Heaven»)
В рок-н-роллах Винони Харриса («Around the Clock») и Чака Берри («Reelin' & Rockin'») встречается настолько озорной пассаж из «Mistreatin' Mama», что его можно выдать за даосскую мудрость:
Sometime I believe I will,
Sometime I believe I won't,
Sometime I believe I do,
Sometime I believe I don't.
Когда блюзмена обнаружили во время фолк-ревайвала шестидесятых, оказалось, что он и не пропадал, а все это время жил в Мемфисе, продав гитару и подметая улицы в районе Бил-стрит.
Заново открытый миру Фёрри записал штук десять альбомов; благодаря веселому нраву его часто звали на токшоу, он выступал на разогреве у The Rolling Stones, а журнал «Playboy» печатал с ним интервью, так что по меркам блюзменов его карьера сложилась очень удачно.
В молодости Фёрри потерял ногу, угодив под товарный поезд. В аннотации к одному из его последних альбомов было доверительно указано, что все песни записаны им «в кровати, без протеза».
There's a fog upon L.A.
And my friends have lost their way
В канале «Random Noir Stills», посвященном классическому нуару, часто мелькает сыщик Филип Марлоу – герой детективных романов Рэймонда Чандлера.
Каноническим голливудским Марлоу стал Хамфри Богарт в «The Big Sleep» (1946), в разное время детектива изображали и другие звезды – Роберт Митчем, Дик Пауэлл, Джордж Монтгомери, Джеймс Гарнер, Лиэм Нисон.
Этот романтический образ давно уже не принимают всерьез: частный сыщик в плаще и шляпе-федоре, с флягой виски и сигаретой в зубах; циник, но при этом рыцарь чести, немногословен, но остер на язык. Женщины без ума от него, холостяка и одиночки. Он говорит недомолвками и намеками, а в его загадочном прошлом угадывается некая чудовищная и невосполнимая утрата.
Очертания этого персонажа впервые проступили в палп-журналах 20-х годов. У авторов грошового криминального чтива не было времени выписывать детали, но в конце концов множество оловянных крутых детективов с квадратными челюстями сложились в самостоятельную единицу – героя жанра hardboiled fiction, частного сыщика из детективных романов Дэшила Хэммета, Джеймса Кейна, Рэймонда Чандлера и других.
Новаторским ходом Чандлера было поселить своего персонажа в Лос-Анджелесе – уже тогда имевшем репутацию нового Вавилона – и дать на страницах книги город в разрезе. В семи детективах, написанных Чандлером с 1937 по 1958 год, частный сыск заводит Филипа Марлоу в самые разные места и знакомит со всеми слоями общества. Ему встречаются фермеры и мелкое жулье, оборотни в погонах и продажные политики, нефтяные бароны, черные вдовы и голливудские знаменитости, мучимые ненавистью к самим себе.
Так, в романах Чандлера впервые появляется проект нуарного Лос-Анджелеса, в котором обязательно должны быть пальмы и серпантины, чистое звездное небо, роскошные сады с фруктовыми деревьями, кинозвезды, мексиканская прислуга, роковая красотка в вечернем платье, нечистые на руку доктора, богачи на холме и бедняки под ним. Это даже не столько город, сколько произвольно и наспех застроенная долина; гигантский метрополис, налепленный сверху на захолустный дощатый городок на Диком Западе. «Шесть пригородов в поисках центра» – шутили тогда про Лос-Анджелес.
Так или иначе, образ частного сыщика по-настоящему расцвел в кино 40-х годов, и все эти фильмы воспроизводили черно-белый мир классического палпа. Непобедимый герой в плаще погружен в город греха; злодейство и порок здесь разливаются в воздухе, но он видит свет и без труда отличит добро от зла (Бэтмен, задуманный в 1939 году для 27-го выпуска «Детектив комикс», конечно, тоже уходит корнями в палп).
Главное в фильме нуар – это настроение, манера держаться, речь. Как киногерой, частный сыщик обладал непоколебимым авторитетом. Трудно представить себе более совершенную ролевую модель для впечатлительных мальчишек, чем лихой детектив с засученными рукавами, тяжелым взглядом и револьвером в ящике стола. Он сам себе хозяин, не то что скучный служака-полицейский или солдат; он куда красноречивее ковбоя, а еще, в отличие от какого-нибудь смазливого пижона, он знает, почем фунт лиха.
Так все и было, пока в середине века наш мир не перевернулся с ног на голову. И тогда Лос-Анджелес с его частными детективами перевернулся вместе с ним.
[1/3]
And my friends have lost their way
В канале «Random Noir Stills», посвященном классическому нуару, часто мелькает сыщик Филип Марлоу – герой детективных романов Рэймонда Чандлера.
Каноническим голливудским Марлоу стал Хамфри Богарт в «The Big Sleep» (1946), в разное время детектива изображали и другие звезды – Роберт Митчем, Дик Пауэлл, Джордж Монтгомери, Джеймс Гарнер, Лиэм Нисон.
Этот романтический образ давно уже не принимают всерьез: частный сыщик в плаще и шляпе-федоре, с флягой виски и сигаретой в зубах; циник, но при этом рыцарь чести, немногословен, но остер на язык. Женщины без ума от него, холостяка и одиночки. Он говорит недомолвками и намеками, а в его загадочном прошлом угадывается некая чудовищная и невосполнимая утрата.
Очертания этого персонажа впервые проступили в палп-журналах 20-х годов. У авторов грошового криминального чтива не было времени выписывать детали, но в конце концов множество оловянных крутых детективов с квадратными челюстями сложились в самостоятельную единицу – героя жанра hardboiled fiction, частного сыщика из детективных романов Дэшила Хэммета, Джеймса Кейна, Рэймонда Чандлера и других.
Новаторским ходом Чандлера было поселить своего персонажа в Лос-Анджелесе – уже тогда имевшем репутацию нового Вавилона – и дать на страницах книги город в разрезе. В семи детективах, написанных Чандлером с 1937 по 1958 год, частный сыск заводит Филипа Марлоу в самые разные места и знакомит со всеми слоями общества. Ему встречаются фермеры и мелкое жулье, оборотни в погонах и продажные политики, нефтяные бароны, черные вдовы и голливудские знаменитости, мучимые ненавистью к самим себе.
Так, в романах Чандлера впервые появляется проект нуарного Лос-Анджелеса, в котором обязательно должны быть пальмы и серпантины, чистое звездное небо, роскошные сады с фруктовыми деревьями, кинозвезды, мексиканская прислуга, роковая красотка в вечернем платье, нечистые на руку доктора, богачи на холме и бедняки под ним. Это даже не столько город, сколько произвольно и наспех застроенная долина; гигантский метрополис, налепленный сверху на захолустный дощатый городок на Диком Западе. «Шесть пригородов в поисках центра» – шутили тогда про Лос-Анджелес.
Так или иначе, образ частного сыщика по-настоящему расцвел в кино 40-х годов, и все эти фильмы воспроизводили черно-белый мир классического палпа. Непобедимый герой в плаще погружен в город греха; злодейство и порок здесь разливаются в воздухе, но он видит свет и без труда отличит добро от зла (Бэтмен, задуманный в 1939 году для 27-го выпуска «Детектив комикс», конечно, тоже уходит корнями в палп).
Главное в фильме нуар – это настроение, манера держаться, речь. Как киногерой, частный сыщик обладал непоколебимым авторитетом. Трудно представить себе более совершенную ролевую модель для впечатлительных мальчишек, чем лихой детектив с засученными рукавами, тяжелым взглядом и револьвером в ящике стола. Он сам себе хозяин, не то что скучный служака-полицейский или солдат; он куда красноречивее ковбоя, а еще, в отличие от какого-нибудь смазливого пижона, он знает, почем фунт лиха.
Так все и было, пока в середине века наш мир не перевернулся с ног на голову. И тогда Лос-Анджелес с его частными детективами перевернулся вместе с ним.
[1/3]
[2/3]
В фильме Роберта Олтмена «The Long Goodbye» растерянный Филип Марлоу просыпается в 1973 году в совсем другом Лос-Анджелесе, где практикуют детокс в частных клиниках и йогу нагишом; где больше не курят сигареты одну за одной, не носят строгих костюмов, и не ведут слежку, картинно подглядывая сквозь жалюзи.
Первые полчаса фильма легенда частного сыска Филип Марлоу ищет в супермаркете кошачий корм – и не находит нужного бренда. Он пытается подменить корм своему капризному коту, положив другую еду в фирменную банку, но кота так просто не обманешь.
Зато легко обмануть самого Марлоу: сыщик вслепую двигается по сюжетной линии; вокруг него плетут интриги, но он – персонаж из черно-белого мира героев и подлецов – слишком наивен, чтобы эти интриги разглядеть. И вообще, безнадежно устаревший Марлоу – единственный, кто блюдет здесь какое-то подобие кодекса чести.
Он ввязывается в крайне запутанное дело – пропавшие деньги, несчастливый брак, убийство. Детектив бродит по людному, солнечному и совершенно безразличному к нему городу, бубнит себе под нос, отпускает остроты, которые никто не слышит, словно в попытке убедить себя, что он, Марлоу, действительно существует. В новом Лос-Анджелесе все не то, чем кажется; у него нет сторонников и друзей. А он и не против – в ответ лишь повторяет свою коронную фразу: «...it's all right with me».
Когда двое полицейских врываются к нему домой и устраивают допрос, Марлоу, кажется, понимает, что попал в некое детективное клише. Обращаясь к одному из копов, он говорит: «Это здесь мне положено спросить, 'Что черт возьми происходит?', а ему – сказать 'Молчать! Вопросы здесь задаю я!'»
Режиссерский стиль Олтмена подчеркивает смятение главного героя. Город окрашен в пастельные, словно выцветшие на солнце тона. Похоже, в мире Марлоу просто не может быть ярких красок и четкой картинки. Камера все время движется по рельсам, персонажей почти всегда загораживают препятствия на переднем плане: оконные стекла, кусты, столбы, фасады. Диалоги без конца накладываются друг на друга (это визитная карточка Олтмена) и от этого кажется, что мы и Марлоу уловили далеко не всё...
Сам Роберт Олтмен называл эту экранизацию «сатирой в печали», а своего потерянного главного героя в шутку прозвал «Рип ван Марлоу» – в честь рассказа о простаке Рип ван Винкле, который заснул на 20 лет, проспал американскую революцию и спросонья обнаружил, что всего его друзья мертвы.
За те двадцать лет, что прошли между написанием «Долгого прощания» и Олтменовской экранизацией, утекло немало воды, и частный детектив не пережил разупорядочивания мира в век атомной бомбы.
В фильме Роберта Олтмена «The Long Goodbye» растерянный Филип Марлоу просыпается в 1973 году в совсем другом Лос-Анджелесе, где практикуют детокс в частных клиниках и йогу нагишом; где больше не курят сигареты одну за одной, не носят строгих костюмов, и не ведут слежку, картинно подглядывая сквозь жалюзи.
Первые полчаса фильма легенда частного сыска Филип Марлоу ищет в супермаркете кошачий корм – и не находит нужного бренда. Он пытается подменить корм своему капризному коту, положив другую еду в фирменную банку, но кота так просто не обманешь.
Зато легко обмануть самого Марлоу: сыщик вслепую двигается по сюжетной линии; вокруг него плетут интриги, но он – персонаж из черно-белого мира героев и подлецов – слишком наивен, чтобы эти интриги разглядеть. И вообще, безнадежно устаревший Марлоу – единственный, кто блюдет здесь какое-то подобие кодекса чести.
Он ввязывается в крайне запутанное дело – пропавшие деньги, несчастливый брак, убийство. Детектив бродит по людному, солнечному и совершенно безразличному к нему городу, бубнит себе под нос, отпускает остроты, которые никто не слышит, словно в попытке убедить себя, что он, Марлоу, действительно существует. В новом Лос-Анджелесе все не то, чем кажется; у него нет сторонников и друзей. А он и не против – в ответ лишь повторяет свою коронную фразу: «...it's all right with me».
Когда двое полицейских врываются к нему домой и устраивают допрос, Марлоу, кажется, понимает, что попал в некое детективное клише. Обращаясь к одному из копов, он говорит: «Это здесь мне положено спросить, 'Что черт возьми происходит?', а ему – сказать 'Молчать! Вопросы здесь задаю я!'»
Режиссерский стиль Олтмена подчеркивает смятение главного героя. Город окрашен в пастельные, словно выцветшие на солнце тона. Похоже, в мире Марлоу просто не может быть ярких красок и четкой картинки. Камера все время движется по рельсам, персонажей почти всегда загораживают препятствия на переднем плане: оконные стекла, кусты, столбы, фасады. Диалоги без конца накладываются друг на друга (это визитная карточка Олтмена) и от этого кажется, что мы и Марлоу уловили далеко не всё...
Сам Роберт Олтмен называл эту экранизацию «сатирой в печали», а своего потерянного главного героя в шутку прозвал «Рип ван Марлоу» – в честь рассказа о простаке Рип ван Винкле, который заснул на 20 лет, проспал американскую революцию и спросонья обнаружил, что всего его друзья мертвы.
За те двадцать лет, что прошли между написанием «Долгого прощания» и Олтменовской экранизацией, утекло немало воды, и частный детектив не пережил разупорядочивания мира в век атомной бомбы.
[3/3]
Вероятно, «The Long Goodbye» – прародитель и первый образец такого своеобразного жанра как обдолбанный калифорнийский детектив – «The Big Lebowski», «Inherent Vice» – в котором герой потерян, сюжетная интрига смазана, а главный интерес заключается все в том же – настроении, манере держаться, речи.
Братья Коэны говорили, что в «Большом Лебовски» они сознательно писали лос-анджелесскую детективную историю в духе Чандлера. Сложно представить, чтобы «Врожденный порок» был задуман без оглядки на своих предшественников. Герои всех трех фильмов – Марлоу, Чувак и Док Спортелло – плывут сквозь чумовую, мерцающую реальность с целым парадом фриковых персонажей, окутанные паранойей, плотной настолько, что ее можно резать ножом.
Кроме того, в фильмах 1970-х годов о Лос-Анджелесе появляется особого рода дурное предчуствие («Night Moves», «The Killing of A Chinese Bookie», «The Conversation», «Hardcore»). Много позже нечто подобное вернется к зрителю в лос-анджелесских страшилках Линча – «Lost Highway» и «Mulholland Drive».
Рэймонд Чандлер утверждал, что город гораздо интереснее детективного сюжета, и что его книги можно читать, вырвав последнуюю главу.
В середине 1940-х Чандлеровский «Глубокий сон» к экрану адаптировал знаменитый писатель Уильям Катберт Фолкнер, работавший тогда в Голливуде сценаристом. Фолкнер был не в восторге от города и писал о нем так: «Всё в Лос-Анджелесе слишком большое, слишком громкое и по замыслу своему как правило пошлое... Пластмассовая жопа мира».
Вероятно, «The Long Goodbye» – прародитель и первый образец такого своеобразного жанра как обдолбанный калифорнийский детектив – «The Big Lebowski», «Inherent Vice» – в котором герой потерян, сюжетная интрига смазана, а главный интерес заключается все в том же – настроении, манере держаться, речи.
Братья Коэны говорили, что в «Большом Лебовски» они сознательно писали лос-анджелесскую детективную историю в духе Чандлера. Сложно представить, чтобы «Врожденный порок» был задуман без оглядки на своих предшественников. Герои всех трех фильмов – Марлоу, Чувак и Док Спортелло – плывут сквозь чумовую, мерцающую реальность с целым парадом фриковых персонажей, окутанные паранойей, плотной настолько, что ее можно резать ножом.
Кроме того, в фильмах 1970-х годов о Лос-Анджелесе появляется особого рода дурное предчуствие («Night Moves», «The Killing of A Chinese Bookie», «The Conversation», «Hardcore»). Много позже нечто подобное вернется к зрителю в лос-анджелесских страшилках Линча – «Lost Highway» и «Mulholland Drive».
Рэймонд Чандлер утверждал, что город гораздо интереснее детективного сюжета, и что его книги можно читать, вырвав последнуюю главу.
В середине 1940-х Чандлеровский «Глубокий сон» к экрану адаптировал знаменитый писатель Уильям Катберт Фолкнер, работавший тогда в Голливуде сценаристом. Фолкнер был не в восторге от города и писал о нем так: «Всё в Лос-Анджелесе слишком большое, слишком громкое и по замыслу своему как правило пошлое... Пластмассовая жопа мира».
Уолден, или Жизнь в лесу провинции Вэй.
«По утрам новости так же необходимы им, как завтрак. "Скажите мне, что нового случилось с кем-нибудь, где-нибудь на нашей планете?" – и вот за утренним кофе с булочкой человек читает, что кому-то на реке Вахито сегодня выбили глаза, и не думает при этом, что сам живет в глубокой и темной мамонтовой пещере нашего мира и сам еще не прозрел».
В «Уолдене, или Жизни в лесу» (1854) американского мыслителя Генри Дэвида Торо немало подобных пассажей, в которых он в пух и прах разносит окружающий его уютный обывательский мирок. Этот фрагмент о пагубной страсти своих современников к чтению новостей он заключает следующим образом:
«Для философа все так называемые "новости" – не что иное, как сплетни, а те, кто их издает и читает – старые кумушки за чашкой чая».
Из своей хижины на берегу Уолденского пруда просветленный Генри Торо, разумеется, противопоставляет суетному миру новостей некие вечные истины, «важнейшие факты жизни», и подкрепляет свою позицию интересной притчей:
«Кью-Хи-Ю, важный чиновник провинции Вэй, послал человека к Кунг-Цзе за новостями. Кунг-Цзе велел посадить посланца рядом с собой и спросил так: "Что делает твой господин?" Посланец почтительно отвечал: "Мой господин стремится уменьшить число своих прегрешений, но никак не доберется до их конца". По уходе посланца философ заметил: "Что за достойный посланец! Что за достойный посланец!"»
Эта притча – одна из первых, если не первая, цитата Конфуция в американской литературе, и весьма оригинальное прочтение китайской классики. Известно, что Генри Торо был знаком с двумя ранними англоязычными переводами конфуцианских трактатов из библиотеки своего старшего товарища Ральфа Эмерсона: Joshua Marshman «The Works of Confucius» и David Collie «Chinese Classical Work Commonly Known As The Four Books», и одним франкоязычным сборником восточной мудрости, подготовленным неким Гийомом Потье.
В этой допотопной транскрипции Кунг-Цзе – это Конфуций (он же Кун-Цзы), а Кью-Хи-Ю – вэйский вельможа по имени Цюй-бо-юй. В комментариях к «Суждениям и беседам» о Цюй-бо-юе сказано только, что «поступки его отличались полнейшей искренностью и слава его гремела повсюду».
Этот неприметный фрагмент из «Суждений и бесед» был призван прославить Цюй-бо-юя, одного из учеников Конфуция, указав на его благородное стремление к нравственному совершенству, а не подчеркнуть столь важную для Торо разницу между поверхностным и глубоким, фальшивым и настоящим, светским и духовным, сиюминутным и вечным – разницу, которой мудрецы Древнего Китая в любом случае не придавали особого значения.
Несмотря на это уже в ХХ веке китайский писатель Линь Юйтан утверждал, что мог бы страницами переводить Генри Торо на родной язык и без малейших подозрений выдать это за размышления китайского поэта древности: стремление Торо к природе и уединению, его остроумие, отчаянная независимость, резкий тон и пылкий нрав роднят американского писателя со знаменитым даосским мудрецом Чжуан-цзы, жившим в IV веке до нашей эры.
С наследием легендарного даоса Генри Торо никак не мог быть знаком – первые доступные переводы трактата Чжуан-цзы появились спустя почти 40 лет после выхода «Уолдена» в свет. Тем не менее, своими смелыми трактовками китайской классики Торо предвосхитил целое поколение американцев, самозабвенно постигавших свою собственную восточную мудрость.
Через сто лет начнется «дзенская весна» – повальное увлечение битников даосскими и буддийскими идеями. В середине ХХ века молодежь откроет для себя дзенские коаны и отправится на поиски неуловимого состояния сатори – конца всех желаний. Аллен Гинзберг будет цитировать странствующих японских поэтов, Боб Дилан заявит, что китайская «Книга перемен» – это «единственная в мире поразительно правдивая вещь», а на холмах близ Лос-Анджелеса и Сан-Франциско один за другим начнут открываться дзен-ритриты.
В своем дневнике за 1842 год Генри Торо запишет: «Разве Азия не была нанесена на карту в моей голове задолго до географических открытий?»
«По утрам новости так же необходимы им, как завтрак. "Скажите мне, что нового случилось с кем-нибудь, где-нибудь на нашей планете?" – и вот за утренним кофе с булочкой человек читает, что кому-то на реке Вахито сегодня выбили глаза, и не думает при этом, что сам живет в глубокой и темной мамонтовой пещере нашего мира и сам еще не прозрел».
В «Уолдене, или Жизни в лесу» (1854) американского мыслителя Генри Дэвида Торо немало подобных пассажей, в которых он в пух и прах разносит окружающий его уютный обывательский мирок. Этот фрагмент о пагубной страсти своих современников к чтению новостей он заключает следующим образом:
«Для философа все так называемые "новости" – не что иное, как сплетни, а те, кто их издает и читает – старые кумушки за чашкой чая».
Из своей хижины на берегу Уолденского пруда просветленный Генри Торо, разумеется, противопоставляет суетному миру новостей некие вечные истины, «важнейшие факты жизни», и подкрепляет свою позицию интересной притчей:
«Кью-Хи-Ю, важный чиновник провинции Вэй, послал человека к Кунг-Цзе за новостями. Кунг-Цзе велел посадить посланца рядом с собой и спросил так: "Что делает твой господин?" Посланец почтительно отвечал: "Мой господин стремится уменьшить число своих прегрешений, но никак не доберется до их конца". По уходе посланца философ заметил: "Что за достойный посланец! Что за достойный посланец!"»
Эта притча – одна из первых, если не первая, цитата Конфуция в американской литературе, и весьма оригинальное прочтение китайской классики. Известно, что Генри Торо был знаком с двумя ранними англоязычными переводами конфуцианских трактатов из библиотеки своего старшего товарища Ральфа Эмерсона: Joshua Marshman «The Works of Confucius» и David Collie «Chinese Classical Work Commonly Known As The Four Books», и одним франкоязычным сборником восточной мудрости, подготовленным неким Гийомом Потье.
В этой допотопной транскрипции Кунг-Цзе – это Конфуций (он же Кун-Цзы), а Кью-Хи-Ю – вэйский вельможа по имени Цюй-бо-юй. В комментариях к «Суждениям и беседам» о Цюй-бо-юе сказано только, что «поступки его отличались полнейшей искренностью и слава его гремела повсюду».
Этот неприметный фрагмент из «Суждений и бесед» был призван прославить Цюй-бо-юя, одного из учеников Конфуция, указав на его благородное стремление к нравственному совершенству, а не подчеркнуть столь важную для Торо разницу между поверхностным и глубоким, фальшивым и настоящим, светским и духовным, сиюминутным и вечным – разницу, которой мудрецы Древнего Китая в любом случае не придавали особого значения.
Несмотря на это уже в ХХ веке китайский писатель Линь Юйтан утверждал, что мог бы страницами переводить Генри Торо на родной язык и без малейших подозрений выдать это за размышления китайского поэта древности: стремление Торо к природе и уединению, его остроумие, отчаянная независимость, резкий тон и пылкий нрав роднят американского писателя со знаменитым даосским мудрецом Чжуан-цзы, жившим в IV веке до нашей эры.
С наследием легендарного даоса Генри Торо никак не мог быть знаком – первые доступные переводы трактата Чжуан-цзы появились спустя почти 40 лет после выхода «Уолдена» в свет. Тем не менее, своими смелыми трактовками китайской классики Торо предвосхитил целое поколение американцев, самозабвенно постигавших свою собственную восточную мудрость.
Через сто лет начнется «дзенская весна» – повальное увлечение битников даосскими и буддийскими идеями. В середине ХХ века молодежь откроет для себя дзенские коаны и отправится на поиски неуловимого состояния сатори – конца всех желаний. Аллен Гинзберг будет цитировать странствующих японских поэтов, Боб Дилан заявит, что китайская «Книга перемен» – это «единственная в мире поразительно правдивая вещь», а на холмах близ Лос-Анджелеса и Сан-Франциско один за другим начнут открываться дзен-ритриты.
В своем дневнике за 1842 год Генри Торо запишет: «Разве Азия не была нанесена на карту в моей голове задолго до географических открытий?»
Пару лет назад прочел автобиографию Фли «Acid for the Children» и часто её вспоминаю – хорошая книга, а по меркам такого тоскливого жанра как рок-мемуары, так вообще выдающаяся.
Она полностью посвящена детским годам Майкла «Фли» Бэлзари – позже он прославится как басист Red Hot Chili Peppers, а пока живет с мамой и отчимом-джазменом в нью-йоркском пригороде, откуда семья решает переехать в Лос-Анджелес; на дворе начало 70-х.
Сначала они снимают номера в дешевых мотелях, потом заселяются в типичный для города одноэтажный домик в каньоне Лорел – район не самый благополучный, зато еще с 60-х знаменитый своей кипучей музыкальной жизнью и контркультурным настроем.
Фли – совершенно уличный ребенок. Маме и отчиму до него дела нет, и он целыми днями шатается по городу с такими же оторванными друзьями. В поисках приключений они преодолевают пешком гигантские расстояния, изобретают способ вытаскивать монеты из игровых автоматов в моллах, воруют по мелочи. Однажды Фли пытается вырвать у пожилой дамы сумочку и потом всю жизнь переживает по этому поводу.
Отчима Фли зовут Уолтер. В целом он хороший мужик, талантливый музыкант и душа компании, но время от времени Уолтера зарубает. От маниакальных эпизодов отчима парень спасается тем, что ходит на корейское каратэ, а еще устраивается на подработку – разносить какие-то бумаги на подпись жильцам.
Когда 12-летний Фли стучится в очередную дверь, ему открывает добродушный кудрявый дядька по имени Элмо. Элмо говорит, что работает в «Парамаунт пикчерз» и что у Фли все данные для того, чтобы стать кинозвездой, и не желает ли он прийти сюда же завтра на кастинг?
Мечты о звездной жизни не дают парню спать, на следующий день он прилетает на кастинг, а дома у Элмо уже живет орава таких пацанов, и все они уверены, что Элмо читает их мысли. Один мальчик шепчет, что у Элмо есть погреб и он хранит там тысячи галлонов воды на случай апокалипсиса.
На ночь Элмо укладывает Фли в свою кровать, но запрещает спать на животе – так в тебя сзади зайдут плохие черные духи, поясняет он, нужно спать на спинке, чтобы спереди заходили добрые белые духи.
Фли еле уносит ноги, но вскоре попадает в новые передряги. Неспокойное детство Фли потихоньку сменяет отчаянная панковская юность. Юность эта приходится на рождение самой оригинальной музыкальной сцены на западном побережье – калифорнийского панка, 1976-80.
[1/2]
Она полностью посвящена детским годам Майкла «Фли» Бэлзари – позже он прославится как басист Red Hot Chili Peppers, а пока живет с мамой и отчимом-джазменом в нью-йоркском пригороде, откуда семья решает переехать в Лос-Анджелес; на дворе начало 70-х.
Сначала они снимают номера в дешевых мотелях, потом заселяются в типичный для города одноэтажный домик в каньоне Лорел – район не самый благополучный, зато еще с 60-х знаменитый своей кипучей музыкальной жизнью и контркультурным настроем.
Фли – совершенно уличный ребенок. Маме и отчиму до него дела нет, и он целыми днями шатается по городу с такими же оторванными друзьями. В поисках приключений они преодолевают пешком гигантские расстояния, изобретают способ вытаскивать монеты из игровых автоматов в моллах, воруют по мелочи. Однажды Фли пытается вырвать у пожилой дамы сумочку и потом всю жизнь переживает по этому поводу.
Отчима Фли зовут Уолтер. В целом он хороший мужик, талантливый музыкант и душа компании, но время от времени Уолтера зарубает. От маниакальных эпизодов отчима парень спасается тем, что ходит на корейское каратэ, а еще устраивается на подработку – разносить какие-то бумаги на подпись жильцам.
Когда 12-летний Фли стучится в очередную дверь, ему открывает добродушный кудрявый дядька по имени Элмо. Элмо говорит, что работает в «Парамаунт пикчерз» и что у Фли все данные для того, чтобы стать кинозвездой, и не желает ли он прийти сюда же завтра на кастинг?
Мечты о звездной жизни не дают парню спать, на следующий день он прилетает на кастинг, а дома у Элмо уже живет орава таких пацанов, и все они уверены, что Элмо читает их мысли. Один мальчик шепчет, что у Элмо есть погреб и он хранит там тысячи галлонов воды на случай апокалипсиса.
На ночь Элмо укладывает Фли в свою кровать, но запрещает спать на животе – так в тебя сзади зайдут плохие черные духи, поясняет он, нужно спать на спинке, чтобы спереди заходили добрые белые духи.
Фли еле уносит ноги, но вскоре попадает в новые передряги. Неспокойное детство Фли потихоньку сменяет отчаянная панковская юность. Юность эта приходится на рождение самой оригинальной музыкальной сцены на западном побережье – калифорнийского панка, 1976-80.
[1/2]
