Наверное, стоит сказать о реднеках вообще.
Hillbilly, redneck, white trash, cracker – всё не лестные слова, главным по старшинству из которых является снисходительное хиллбилли – «дружок с холмов».
В узком смысле хиллбиллиз – население центральной и южной частей Аппалачийских гор, бедное настолько, что и в 1960-е годы они обклеивали стены своих хибар газетами и шили одежду из мешков для картофеля.
В широком смысле это вообще любая сельская голь. Я уже упоминал писателя Гэрри Крюза, который утверждал, что в его родных краях Великую депрессию попросту не заметили – уровню жизни и покупательной способности там некуда было падать.
Когда-таки в народном сознании появился этот гипертрофированно дремучий реднек, то рабочий класс со всех уголков одноэтажной Америки, чуравшийся движения за гражданские права и хиппарской контркультуры, взял этот образ на вооружение. Переосмыслив и самоопределившись в нем, они вложили в это понятие политический заряд, и реднек стал своего рода контр-контркультурным явлением.
На защиту отсталого мира встало кантри, воспевавшее прелести сельской жизни, приверженность её укладу и силившееся найти в столь молодой американской культуре традицию, зацепиться за нее. Обратимся за примером к звезде первой величины, кантримэну Мерлу Хаггарду и его песне «Okie from Muskogee» (1969):
We don't smoke marijuana in Muskogee
We don't take our trips on LSD
We don't burn our draft cards down on Main Street
'Cause we like livin' right, and bein' free.
We don't make a party out of lovin'
But we like holdin' hands and pitchin' woo
We don't let our hair grow long and shaggy
Like the hippies out in San Francisco do.
У них было и свое кино, и легендарный сериал «Дюки из Хаззарда» (1979-1985), в котором лихие парни и их сестренка разъезжают на оранжевом Додже Чарджере, на крыше которого красуется флаг Конфедерации, по некоему фантастическому и неуловимо южному ландшафту, где было грязно, но зато дышалось легко, горы шли вперемешку с болотами, а городов и заводов не было и в помине.
Так, реднек окончательно потерял географическую привязку – теперь они горделиво расхаживали повсюду в грязных джинсах и фланелевых рубашках, попивая маунтэйн дью и выставляя напоказ свои маллеты и trucker caps – чуть ли не главные атрибуты реднека.
«Да, всё так, я необразованный тупица из занюханного городка, с дробовиком на колене, пивом в кулере и опилками в голове, ну и что ты будешь делать?» – говорил их образ, обращаясь к холеному и улыбчивому американскому истэблишменту в целом и к папенькиным сынкам из Калифорнийского университета в Беркли в частности.
Или, как пел Эдик Старков: «Пусть все мои друзья фраера, да и сам я фраер, ну и хули?».
Hillbilly, redneck, white trash, cracker – всё не лестные слова, главным по старшинству из которых является снисходительное хиллбилли – «дружок с холмов».
В узком смысле хиллбиллиз – население центральной и южной частей Аппалачийских гор, бедное настолько, что и в 1960-е годы они обклеивали стены своих хибар газетами и шили одежду из мешков для картофеля.
В широком смысле это вообще любая сельская голь. Я уже упоминал писателя Гэрри Крюза, который утверждал, что в его родных краях Великую депрессию попросту не заметили – уровню жизни и покупательной способности там некуда было падать.
Когда-таки в народном сознании появился этот гипертрофированно дремучий реднек, то рабочий класс со всех уголков одноэтажной Америки, чуравшийся движения за гражданские права и хиппарской контркультуры, взял этот образ на вооружение. Переосмыслив и самоопределившись в нем, они вложили в это понятие политический заряд, и реднек стал своего рода контр-контркультурным явлением.
На защиту отсталого мира встало кантри, воспевавшее прелести сельской жизни, приверженность её укладу и силившееся найти в столь молодой американской культуре традицию, зацепиться за нее. Обратимся за примером к звезде первой величины, кантримэну Мерлу Хаггарду и его песне «Okie from Muskogee» (1969):
We don't smoke marijuana in Muskogee
We don't take our trips on LSD
We don't burn our draft cards down on Main Street
'Cause we like livin' right, and bein' free.
We don't make a party out of lovin'
But we like holdin' hands and pitchin' woo
We don't let our hair grow long and shaggy
Like the hippies out in San Francisco do.
У них было и свое кино, и легендарный сериал «Дюки из Хаззарда» (1979-1985), в котором лихие парни и их сестренка разъезжают на оранжевом Додже Чарджере, на крыше которого красуется флаг Конфедерации, по некоему фантастическому и неуловимо южному ландшафту, где было грязно, но зато дышалось легко, горы шли вперемешку с болотами, а городов и заводов не было и в помине.
Так, реднек окончательно потерял географическую привязку – теперь они горделиво расхаживали повсюду в грязных джинсах и фланелевых рубашках, попивая маунтэйн дью и выставляя напоказ свои маллеты и trucker caps – чуть ли не главные атрибуты реднека.
«Да, всё так, я необразованный тупица из занюханного городка, с дробовиком на колене, пивом в кулере и опилками в голове, ну и что ты будешь делать?» – говорил их образ, обращаясь к холеному и улыбчивому американскому истэблишменту в целом и к папенькиным сынкам из Калифорнийского университета в Беркли в частности.
Или, как пел Эдик Старков: «Пусть все мои друзья фраера, да и сам я фраер, ну и хули?».
Куль-де-сак (фр. cul de sac, дно мешка) – архетипичный элемент американского пригорода и излюбленный прием застройщиков.
Дома в таком закоулке стоят дороже: чужаков не бывает и сквозного проезда нет, скорости ниже, жизнь уединенней, по асфальтированной площадке бегают дети.
Тот, что на фото, называется bulb cul-de-sac – своей луковичной формой он отличается от dead end cul-de-sac, просто глухого конца улицы. Еще есть crescent, изогнутая полумесяцем аллея.
Вместе они образуют современный пригород – древовидную структуру, где магистраль ведет к артериям, артерии идут к многочисленным подъездным дорогам, которые, разветвляясь, уходят в бесконечные куль-де-саки.
Обычно такую застройку критикуют как феномен car culture – каждый островок изолирован и проходов между участками нет, о пешей доступности говорить не приходится. Идти нужно долго, нудно, а главное некуда – все точки интереса для удобства автомобилиста собраны у главных дорог. Дендритность этой системы не уменьшает трафик, а лишь вытесняет его из жилых районов, загружая многополосные магистрали на въезде.
Переход от классической манхэттеновской решетки городских кварталов происходил постепенно. Начиная с 1930-х улицы новых районов становились извилистей, углы сглаживались, все чаще встречались Т-образные перекрестки. Градостроители стремились создать «Garden City» – гибрид городского пространства и загородного жилья, best of both worlds. Сам куль-де-сак появился уже после войны и достиг пика популярности в 1990-е годы.
Однако в начале 2010-х тренд пошел на спад, и сейчас планировщики отдают предпочтение сообщающимся кварталам – здесь об этом пишут «Bloomberg» и «Pacific Standard».
Контринтуитивным образом, городские улицы со множеством перекрестков оказались безопаснее – перекрестное движение сдерживает скорость потока, а пешая доступность возрастает, как и количество возможных маршрутов между двумя произвольными точками на карте.
Дома в таком закоулке стоят дороже: чужаков не бывает и сквозного проезда нет, скорости ниже, жизнь уединенней, по асфальтированной площадке бегают дети.
Тот, что на фото, называется bulb cul-de-sac – своей луковичной формой он отличается от dead end cul-de-sac, просто глухого конца улицы. Еще есть crescent, изогнутая полумесяцем аллея.
Вместе они образуют современный пригород – древовидную структуру, где магистраль ведет к артериям, артерии идут к многочисленным подъездным дорогам, которые, разветвляясь, уходят в бесконечные куль-де-саки.
Обычно такую застройку критикуют как феномен car culture – каждый островок изолирован и проходов между участками нет, о пешей доступности говорить не приходится. Идти нужно долго, нудно, а главное некуда – все точки интереса для удобства автомобилиста собраны у главных дорог. Дендритность этой системы не уменьшает трафик, а лишь вытесняет его из жилых районов, загружая многополосные магистрали на въезде.
Переход от классической манхэттеновской решетки городских кварталов происходил постепенно. Начиная с 1930-х улицы новых районов становились извилистей, углы сглаживались, все чаще встречались Т-образные перекрестки. Градостроители стремились создать «Garden City» – гибрид городского пространства и загородного жилья, best of both worlds. Сам куль-де-сак появился уже после войны и достиг пика популярности в 1990-е годы.
Однако в начале 2010-х тренд пошел на спад, и сейчас планировщики отдают предпочтение сообщающимся кварталам – здесь об этом пишут «Bloomberg» и «Pacific Standard».
Контринтуитивным образом, городские улицы со множеством перекрестков оказались безопаснее – перекрестное движение сдерживает скорость потока, а пешая доступность возрастает, как и количество возможных маршрутов между двумя произвольными точками на карте.
animation.gif
142.6 KB
А вот в простой и понятной методичке Федерального управления жилищным строительством (Federal Housing Authority) образца 1936 года прямо так и написано: лишние улицы – плохо, сплошные кварталы – хорошо.
Перевел для вас «Дровосеки становятся мямлями» (1936) – рассказ Стюарта Холбрука об американских лесорубах, трогательное прощальное письмо исчезающему ремеслу и последнюю весточку с дикого Запада.
Орегонский писатель Стюарт Холбрук – вероятно, единственный дровосек, читавший лекции в Гарвардском университете. Он пришел в литературу из лесного лагеря, составил первое (и долгое время бывшее единственным) исследование лесных пожаров, писал хроники шахтерских бунтов, знахарства и строительства железных дорог, и, помимо прочего, был известен как художник-мистификатор.
Холбрук водил дружбу с видными литераторами того времени – печатным магнатом Генри Луисом Менкеном и основателем «Random House» Беннетом Серфом, слыл большим чудаком и ярым защитником природы. Впрочем, биография эксцентричного писателя заслуживает отдельной статьи.
Орегонский писатель Стюарт Холбрук – вероятно, единственный дровосек, читавший лекции в Гарвардском университете. Он пришел в литературу из лесного лагеря, составил первое (и долгое время бывшее единственным) исследование лесных пожаров, писал хроники шахтерских бунтов, знахарства и строительства железных дорог, и, помимо прочего, был известен как художник-мистификатор.
Холбрук водил дружбу с видными литераторами того времени – печатным магнатом Генри Луисом Менкеном и основателем «Random House» Беннетом Серфом, слыл большим чудаком и ярым защитником природы. Впрочем, биография эксцентричного писателя заслуживает отдельной статьи.
Telegraph
«Дровосеки становятся мямлями»
Стюарт Холбрук
Перед вами легендарный дровосек Джиггер Джонс (1871-1935), которого не раз упоминает в своем рассказе Холбрук.
Говорят, что в мастерстве лесоруба Джиггеру не было равных. Он умел валить деревья вверх и вниз по склону, по ветру и против него, и был точен настолько, что крона поваленного им дерева забивала в землю выставленный ранее колышек.
Говорят, что по прибытии в новый лагерь Джиггер Джонс представлялся так: «Я прыгаю выше, приседаю ниже, отскакиваю ловчее и плююсь дальше всех вас сукиных детей!».
Говорят, что придя в кабак, он мог уговорить любого сплавлять с ним лес по смертельно опасной реке Налхеган, пугавшей лесорубов; что Джиггер Джонс мог босиком пройтись по поваленной ели, голыми ступнями сбивая со ствола канатные узлы; что в 12 лет он отгрыз одному громиле ухо, и с тех пор лесорубы боялись его зубов; что он спал в сугробах, подобно медведю, и мог предсказать дождь и заморозки за сутки.
В 1920-х лесодобыча в Новой Англии пришла в упадок, и Джиггер устроился работать пожарным сторожем в районе Белых гор в Нью-Гэмпшире, потом преподавал навыки выживания в государственной программе по охране окружающей среды; отовсюду был уволен за пьянство, после чего ушел на вольные хлеба звероловом.
На него рушились деревья и скатывались груды бревен, он падал с дамб, тонул в реках и кувырком летал с гор, однако погиб он в автомобильной катастрофе – Джиггера Джонса машиной пригвоздило к деревянному фонарному столбу.
Говорят, что в мастерстве лесоруба Джиггеру не было равных. Он умел валить деревья вверх и вниз по склону, по ветру и против него, и был точен настолько, что крона поваленного им дерева забивала в землю выставленный ранее колышек.
Говорят, что по прибытии в новый лагерь Джиггер Джонс представлялся так: «Я прыгаю выше, приседаю ниже, отскакиваю ловчее и плююсь дальше всех вас сукиных детей!».
Говорят, что придя в кабак, он мог уговорить любого сплавлять с ним лес по смертельно опасной реке Налхеган, пугавшей лесорубов; что Джиггер Джонс мог босиком пройтись по поваленной ели, голыми ступнями сбивая со ствола канатные узлы; что в 12 лет он отгрыз одному громиле ухо, и с тех пор лесорубы боялись его зубов; что он спал в сугробах, подобно медведю, и мог предсказать дождь и заморозки за сутки.
В 1920-х лесодобыча в Новой Англии пришла в упадок, и Джиггер устроился работать пожарным сторожем в районе Белых гор в Нью-Гэмпшире, потом преподавал навыки выживания в государственной программе по охране окружающей среды; отовсюду был уволен за пьянство, после чего ушел на вольные хлеба звероловом.
На него рушились деревья и скатывались груды бревен, он падал с дамб, тонул в реках и кувырком летал с гор, однако погиб он в автомобильной катастрофе – Джиггера Джонса машиной пригвоздило к деревянному фонарному столбу.
Голливуд в эпоху немого кино.
Золотой век Голливуда затмил собой три десятилетия немого кино, снятого на самовоспламеняющуюся пленку и проигрываемого вкупе с живым оркестром. За столь искусно созданный им мираж и за горячечный блеск в глазах его обитателей, ранний Голливуд называли Tinseltown – «Город мишуры».
К 1910 году киношники бежали из Нью-Йорка в Калифорнию, прочь от «Компании кинопатентов», пытавшейся подмять под себя зарождавшуюся индустрию. В монополию входили крупные игроки: «Эдисон», «Кодак», «Байограф», «Пате», стремившиеся ограничить длину фильмов 20 минутами, продавать кинопленку только при наличии лицензии и запретить указывать имена актеров в титрах. Картель возглавлял сам изобретатель Томас Эдисон, посылавший здоровенных детин бить линзы киноаппаратов и громить помещения независимых киностудий.
Голливуд, в который они попали, был пыльным пригородом для фермеров на пенсии, но буклет торговой палаты Лос-Анджелеса обещал кинематографистам 350 солнечных дней в году – а значит, съемки на открытом воздухе и без задержек. Однако даже там, в двух неделях пути от нью-йоркской «войны патентов», при смене пленки они прятали друг от друга свои кинокамеры: внутри чужие глаза могли разглядеть петлю Латама – важнейшее запатентованное устройство, направлявшее пленку в киноаппарате.
Они хотели снимать кино, но не знали как. Бродвейский грим толстой коркой запекался на калифорнийском солнце, сводя на нет столь важную для немого кино мимику, а густой утренний туман мог задержать начало съемок до после полудня.
В 1914 году талантливый эмигрант Максимилиан Факторович, в прошлом гример Большого театра и придворный визажист Николая II, сократив имя до Макс Фактор, изобретает тонкий кремовый грим в 12 оттенках - открытие производит фурор в киноиндустрии, а затем и во всем мире косметики.
К этому времени местные киностудии уже расходуют 175 катушек пленки в неделю. Кинопроизводство развертывается грандиозными темпами. Съемки стартуют ежедневно. Короткий метр длиной в одну катушку (10 минут) снимают за день. За два года в деле абсолютный новичок становится матерым киношником. В чем-то Голливуд перенимает театральный и цирковой опыт, но в монтаже и операторском искусстве ориентиров не существует. Это сплошная авантюра – мир самоучек, самозванцев и фантазеров.
Инженер Алан Двон пришел в киностудию устанавливать лампы, а остался там снимать фильмы и писать сценарии. Шестикратный номинант на Оскар Кларенс Браун был продавцом автомобилей, классик документального кино Роберт Флаэрти («Нанук с Севера») занимался геологоразведкой. За камерами и монтажными столами встречаются нефтедобытчики, железнодорожники, бродяги, странствующие лекари, наемники, ткачи...
Молодые американки из бедных семей грезят карьерами актрис и штурмуют голливудские киностудии. Газетные объявления обещают научить любого писать захватывающие «кинопьесы», которые «точно продадутся», и обучить искусству «фотографа, делающего кинокартины». Студия «Байограф» покупает работы одной выдающейся сценаристки; когда её приглашают в студию подписать договор, выясняется, что ей всего 15 лет.
Техники безопасности не существует, как нет еще каскадеров и медицинской страховки. Актеры повально страдают «глазами Клига» – воспалением роговицы глаза под длительным воздействием ультрафиолета сверхъярких ламп. Безусловно ожидается, что они самостоятельно выполнят те трюки, которые требует их роль.
В работе над фильмом «По ту сторону границы» (1914), начинающая актриса Грэйс МакХью падает с лошади в реку, оператор Оуэн Картер бросается на помощь, они оба тонут в бурном потоке. Когда фильм выходит в прокат, реклама гласит: «Величайший из фильмов о Мексиканской войне, за который исполнительница главной роли, очаровательная и храбрая Мисс Грэйс МакХью, отдала свою жизнь».
По пути на съемки «Долины гигантов» (1919) поезд сходит с рельс. Звезда фильма Уоллес Рид – красавец, атлет, автогонщик, «идеальный любовник» – разбивает голову. Врачи накладывают швы и на время съемок дают актеру морфий; работа идет полных ходом.
[1/3]
Золотой век Голливуда затмил собой три десятилетия немого кино, снятого на самовоспламеняющуюся пленку и проигрываемого вкупе с живым оркестром. За столь искусно созданный им мираж и за горячечный блеск в глазах его обитателей, ранний Голливуд называли Tinseltown – «Город мишуры».
К 1910 году киношники бежали из Нью-Йорка в Калифорнию, прочь от «Компании кинопатентов», пытавшейся подмять под себя зарождавшуюся индустрию. В монополию входили крупные игроки: «Эдисон», «Кодак», «Байограф», «Пате», стремившиеся ограничить длину фильмов 20 минутами, продавать кинопленку только при наличии лицензии и запретить указывать имена актеров в титрах. Картель возглавлял сам изобретатель Томас Эдисон, посылавший здоровенных детин бить линзы киноаппаратов и громить помещения независимых киностудий.
Голливуд, в который они попали, был пыльным пригородом для фермеров на пенсии, но буклет торговой палаты Лос-Анджелеса обещал кинематографистам 350 солнечных дней в году – а значит, съемки на открытом воздухе и без задержек. Однако даже там, в двух неделях пути от нью-йоркской «войны патентов», при смене пленки они прятали друг от друга свои кинокамеры: внутри чужие глаза могли разглядеть петлю Латама – важнейшее запатентованное устройство, направлявшее пленку в киноаппарате.
Они хотели снимать кино, но не знали как. Бродвейский грим толстой коркой запекался на калифорнийском солнце, сводя на нет столь важную для немого кино мимику, а густой утренний туман мог задержать начало съемок до после полудня.
В 1914 году талантливый эмигрант Максимилиан Факторович, в прошлом гример Большого театра и придворный визажист Николая II, сократив имя до Макс Фактор, изобретает тонкий кремовый грим в 12 оттенках - открытие производит фурор в киноиндустрии, а затем и во всем мире косметики.
К этому времени местные киностудии уже расходуют 175 катушек пленки в неделю. Кинопроизводство развертывается грандиозными темпами. Съемки стартуют ежедневно. Короткий метр длиной в одну катушку (10 минут) снимают за день. За два года в деле абсолютный новичок становится матерым киношником. В чем-то Голливуд перенимает театральный и цирковой опыт, но в монтаже и операторском искусстве ориентиров не существует. Это сплошная авантюра – мир самоучек, самозванцев и фантазеров.
Инженер Алан Двон пришел в киностудию устанавливать лампы, а остался там снимать фильмы и писать сценарии. Шестикратный номинант на Оскар Кларенс Браун был продавцом автомобилей, классик документального кино Роберт Флаэрти («Нанук с Севера») занимался геологоразведкой. За камерами и монтажными столами встречаются нефтедобытчики, железнодорожники, бродяги, странствующие лекари, наемники, ткачи...
Молодые американки из бедных семей грезят карьерами актрис и штурмуют голливудские киностудии. Газетные объявления обещают научить любого писать захватывающие «кинопьесы», которые «точно продадутся», и обучить искусству «фотографа, делающего кинокартины». Студия «Байограф» покупает работы одной выдающейся сценаристки; когда её приглашают в студию подписать договор, выясняется, что ей всего 15 лет.
Техники безопасности не существует, как нет еще каскадеров и медицинской страховки. Актеры повально страдают «глазами Клига» – воспалением роговицы глаза под длительным воздействием ультрафиолета сверхъярких ламп. Безусловно ожидается, что они самостоятельно выполнят те трюки, которые требует их роль.
В работе над фильмом «По ту сторону границы» (1914), начинающая актриса Грэйс МакХью падает с лошади в реку, оператор Оуэн Картер бросается на помощь, они оба тонут в бурном потоке. Когда фильм выходит в прокат, реклама гласит: «Величайший из фильмов о Мексиканской войне, за который исполнительница главной роли, очаровательная и храбрая Мисс Грэйс МакХью, отдала свою жизнь».
По пути на съемки «Долины гигантов» (1919) поезд сходит с рельс. Звезда фильма Уоллес Рид – красавец, атлет, автогонщик, «идеальный любовник» – разбивает голову. Врачи накладывают швы и на время съемок дают актеру морфий; работа идет полных ходом.
[1/3]
[2/3]
В прессе голливудские сенсации идут одна за другой; со своими скандальными выходками, бездумным расточительством и порочной ночной жизнью, Голливуд кажется всем новым Вавилоном.
Публика одержима звездной жизнью актеров. Появляются журналы для любителей кино, а с ними первые рейтинги популярности, рубрики сплетен о личной жизни звезд и советов по макияжу, биографии и интервью, анонсы предстоящих новинок. Выпуски ведущих изданий – «Motion Pictures» и «Photoplay» – к 1919 году расходятся полумиллионными тиражами каждый.
В журналы пишут восхищенные читатели из Великобритании и Австралии. Голливуд вовсю работает на экспорт и готовится захватить мир; иностранные варианты кинолент отправляются за океан. Так, упомянутый выше фильм «Долина гигантов» считался утерянным, пока не был найден в московском Госфильмофонде в 2010 году с интертитрами на русском языке.
Если европейское немое кино снимают в столицах Старого света, то в Америке оно родом из колонии поселенцев в пустыне. Эта удаленность дает начало своеобразному, теперь уже хорошо всем известному взгляду на мир: рождается миф о Голливуде.
Светское общество начинает увлекаться всем подряд – вегетарианством, спиритическими сеансами, астрологией, гипнозом и самовнушением по Эмилю Куэ; растет интерес к оккультному и «новому мышлению». Видный кинодеятель Перли Шиэн публикует полубезумный трактат «Голливуд как центр мира», в котором пишет о «последнем Великом переселении арийской расы» в Калифорнию и объявляет начало «эпохи Водолея», в ходе которой Голливуд «откроет человечеству вселенское бессознательное».
В прессе голливудские сенсации идут одна за другой; со своими скандальными выходками, бездумным расточительством и порочной ночной жизнью, Голливуд кажется всем новым Вавилоном.
Публика одержима звездной жизнью актеров. Появляются журналы для любителей кино, а с ними первые рейтинги популярности, рубрики сплетен о личной жизни звезд и советов по макияжу, биографии и интервью, анонсы предстоящих новинок. Выпуски ведущих изданий – «Motion Pictures» и «Photoplay» – к 1919 году расходятся полумиллионными тиражами каждый.
В журналы пишут восхищенные читатели из Великобритании и Австралии. Голливуд вовсю работает на экспорт и готовится захватить мир; иностранные варианты кинолент отправляются за океан. Так, упомянутый выше фильм «Долина гигантов» считался утерянным, пока не был найден в московском Госфильмофонде в 2010 году с интертитрами на русском языке.
Если европейское немое кино снимают в столицах Старого света, то в Америке оно родом из колонии поселенцев в пустыне. Эта удаленность дает начало своеобразному, теперь уже хорошо всем известному взгляду на мир: рождается миф о Голливуде.
Светское общество начинает увлекаться всем подряд – вегетарианством, спиритическими сеансами, астрологией, гипнозом и самовнушением по Эмилю Куэ; растет интерес к оккультному и «новому мышлению». Видный кинодеятель Перли Шиэн публикует полубезумный трактат «Голливуд как центр мира», в котором пишет о «последнем Великом переселении арийской расы» в Калифорнию и объявляет начало «эпохи Водолея», в ходе которой Голливуд «откроет человечеству вселенское бессознательное».
[3/3]
Этот чокнутый мир переживает свой первый кризис уже в 1922 году, когда один за другим в Голливуде разражаются три крупных скандала.
Сначала любимец публики Роско «Фэтти» Арбакл, комик, сравнимый по популярности с Чарли Чаплином, снимает три номера в отеле «Сент-Френсис» в Сан-Франциско и в разгар сухого закона устраивает там роскошную вечеринку.
В какой-то момент Арбакл оказывается наедине с малоизвестной актрисой Вирджинией Рапп в одном из номеров. После Рапп жалуется на острую боль, и её отправляют принять холодную ванну. Отельный врач утверждает, что девушка просто выпила лишнего, однако через три дня актриса умирает от разрыва мочевого пузыря.
Её смерть занимает первые полосы газет, а Фэтти Арбакл предстает в прессе настоящим монстром, во время попойки своим исполинским весом насмерть задавившим несчастную актрису. Желтые газеты освещают все три судебных заседания. На первых двух присяжные не достигают согласия; к началу третьего заседания, на котором актера оправдывают, репутация харизматичного толстяка уже уничтожена.
Пока Фэтти Арбакла судят, режиссера Уильяма Десмонда Тейлора находят на полу гостиной его бунгало с пулевым ранением из мелкокалиберного пистолета в груди. Пресса смакует личную жизнь и сомнительные пристрастия Тейлора. Дело так и не раскрыто, но шумиха вокруг него губит карьеры двух молодых актрис, Мейбл Норманд и Мэри Майлс Минтер - обе были любовницами убитого режиссера.
Следом за этим симпатяга и сердцеед Уоллес Рид, к этому моменту уже безнадежный морфинист, валится с ног на съемочной площадке и попадает в наркологическую клинику, где умрет через несколько месяцев в возрасте 31 года. Свою зависимость Уолли Рид успешно скрывал, и теперь вся страна судачит о чудовищном грехопадении кумира.
Эти громкие дела и столь раздутый прессой образ голливудских грешников приводят к моральной панике. Голливудские бизнесмены хватаются за головы и в качестве акта самоцензуры учреждают «Ассоциацию кинокомпаний», выбирая её президентом политика-республиканца Уилла Хейса. Консерватор с пресным лицом и церковный староста, Хейс обещает публике «почистить кинокартины». Положить конец голливудской вседозволенности призван свод запретов и предостережений из 11 пунктов, известный как кодекс Хейса.
Отныне в кино нельзя ругаться и богохульствовать, показывать голую грудь и половые извращения, привлекать к пагубным пристрастиям и подрывать авторитет представителей власти. Эти нововведения смиряют возмущенную общественность, хотя на деле кодекс пока еще носит рекомендательный характер, и заставить киностудии следовать ему невозможно.
Так, Сесиль Б. Демилль снимает колоритную библейскую драму «Десять заповедей» (1923), с неслыханным по тем временам уровнем секса и насилия на экране. Фильм афишируется как необходимое заблудшим душам зрителей библейское наставление и без труда проходит проверки.
Тем временем кинематограф не стоит на месте: голливудским изобретателям приходит в голову идея сопровождать фильмы звуковой дорожкой, однако главы киностудий не готовы вкладываться в сомнительное новшество. Гарри Уорнер, совладелец второсортной тогда кинокомпании «Уорнер бразерс» отмахивается от подобных предложений: «Да кто черт возьми захочет слушать актерские голоса?».
Тем не менее, именно братья Уорнер в 1927 году впервые выпускают фильм с полноценным звуком – мюзикл «Певец джаза». С его выходом эпоха немого кино подходит к концу. В первой в мире роли с озвучкой, актер Эл Джонсон со сцены джаз-клуба произносит легендарную фразу: «Wait a minute, wait a minute... You ain't heard nothing yet!»
Этот чокнутый мир переживает свой первый кризис уже в 1922 году, когда один за другим в Голливуде разражаются три крупных скандала.
Сначала любимец публики Роско «Фэтти» Арбакл, комик, сравнимый по популярности с Чарли Чаплином, снимает три номера в отеле «Сент-Френсис» в Сан-Франциско и в разгар сухого закона устраивает там роскошную вечеринку.
В какой-то момент Арбакл оказывается наедине с малоизвестной актрисой Вирджинией Рапп в одном из номеров. После Рапп жалуется на острую боль, и её отправляют принять холодную ванну. Отельный врач утверждает, что девушка просто выпила лишнего, однако через три дня актриса умирает от разрыва мочевого пузыря.
Её смерть занимает первые полосы газет, а Фэтти Арбакл предстает в прессе настоящим монстром, во время попойки своим исполинским весом насмерть задавившим несчастную актрису. Желтые газеты освещают все три судебных заседания. На первых двух присяжные не достигают согласия; к началу третьего заседания, на котором актера оправдывают, репутация харизматичного толстяка уже уничтожена.
Пока Фэтти Арбакла судят, режиссера Уильяма Десмонда Тейлора находят на полу гостиной его бунгало с пулевым ранением из мелкокалиберного пистолета в груди. Пресса смакует личную жизнь и сомнительные пристрастия Тейлора. Дело так и не раскрыто, но шумиха вокруг него губит карьеры двух молодых актрис, Мейбл Норманд и Мэри Майлс Минтер - обе были любовницами убитого режиссера.
Следом за этим симпатяга и сердцеед Уоллес Рид, к этому моменту уже безнадежный морфинист, валится с ног на съемочной площадке и попадает в наркологическую клинику, где умрет через несколько месяцев в возрасте 31 года. Свою зависимость Уолли Рид успешно скрывал, и теперь вся страна судачит о чудовищном грехопадении кумира.
Эти громкие дела и столь раздутый прессой образ голливудских грешников приводят к моральной панике. Голливудские бизнесмены хватаются за головы и в качестве акта самоцензуры учреждают «Ассоциацию кинокомпаний», выбирая её президентом политика-республиканца Уилла Хейса. Консерватор с пресным лицом и церковный староста, Хейс обещает публике «почистить кинокартины». Положить конец голливудской вседозволенности призван свод запретов и предостережений из 11 пунктов, известный как кодекс Хейса.
Отныне в кино нельзя ругаться и богохульствовать, показывать голую грудь и половые извращения, привлекать к пагубным пристрастиям и подрывать авторитет представителей власти. Эти нововведения смиряют возмущенную общественность, хотя на деле кодекс пока еще носит рекомендательный характер, и заставить киностудии следовать ему невозможно.
Так, Сесиль Б. Демилль снимает колоритную библейскую драму «Десять заповедей» (1923), с неслыханным по тем временам уровнем секса и насилия на экране. Фильм афишируется как необходимое заблудшим душам зрителей библейское наставление и без труда проходит проверки.
Тем временем кинематограф не стоит на месте: голливудским изобретателям приходит в голову идея сопровождать фильмы звуковой дорожкой, однако главы киностудий не готовы вкладываться в сомнительное новшество. Гарри Уорнер, совладелец второсортной тогда кинокомпании «Уорнер бразерс» отмахивается от подобных предложений: «Да кто черт возьми захочет слушать актерские голоса?».
Тем не менее, именно братья Уорнер в 1927 году впервые выпускают фильм с полноценным звуком – мюзикл «Певец джаза». С его выходом эпоха немого кино подходит к концу. В первой в мире роли с озвучкой, актер Эл Джонсон со сцены джаз-клуба произносит легендарную фразу: «Wait a minute, wait a minute... You ain't heard nothing yet!»
Умер Джерри Ли Льюис.
Его помнят как автора «Great Balls of Fire» и одного из отцов-основателей рок-н-ролла. Льюис записывался на Sun Records, где был частью «Квартета на миллион долларов» с Элвисом, Джонни Кэшем и Карлом Перкинсом. Потом он в один миг уничтожил свою карьеру, обручившись на пике славы с 13-летней племянницей. В конце 60-х он вернулся на сцену в качестве кантри-певца, но это было уже мало кому интересно.
На самом деле главное достижение Льюиса – ураганный концертный альбом «Live at the Hamburg Star-Club» 1964 года. В то время он произвел фурор: Битлз еще были бойз-бэндом, и с такими сумасшедшими живыми выступлениями публика была незнакома.
По клавишам будто стучат молотком, Льюис как одержимый хохочет между куплетами, зал клуба ходит ходуном. «It's not an album, it's a crime scene» – писали о нем в Rolling Stone. Позже, когда появились The Stooges и панк, стало ясно, что это было и почему Джерри Ли прозвали «The Killer».
Вот, например, «Good Golly Miss Molly» и «Money».
Его помнят как автора «Great Balls of Fire» и одного из отцов-основателей рок-н-ролла. Льюис записывался на Sun Records, где был частью «Квартета на миллион долларов» с Элвисом, Джонни Кэшем и Карлом Перкинсом. Потом он в один миг уничтожил свою карьеру, обручившись на пике славы с 13-летней племянницей. В конце 60-х он вернулся на сцену в качестве кантри-певца, но это было уже мало кому интересно.
На самом деле главное достижение Льюиса – ураганный концертный альбом «Live at the Hamburg Star-Club» 1964 года. В то время он произвел фурор: Битлз еще были бойз-бэндом, и с такими сумасшедшими живыми выступлениями публика была незнакома.
По клавишам будто стучат молотком, Льюис как одержимый хохочет между куплетами, зал клуба ходит ходуном. «It's not an album, it's a crime scene» – писали о нем в Rolling Stone. Позже, когда появились The Stooges и панк, стало ясно, что это было и почему Джерри Ли прозвали «The Killer».
Вот, например, «Good Golly Miss Molly» и «Money».
«Thou Shalt Not», Whitey Schafer, 1940
Пародируя кодекс Хейса, голливудский фотограф Уайти Шафер снимает кадр, нарушающий все заповеди сразу.
Нельзя было показывать мертвых представителей закона, азартные игры, наркотики и выпивку; оголять грудь и бедра, носить кружевное белье и направлять оружие на кого-либо. И, конечно, под запретом был пулемет Томпсона, также известный как «чикагская пишущая машинка».
Пародируя кодекс Хейса, голливудский фотограф Уайти Шафер снимает кадр, нарушающий все заповеди сразу.
Нельзя было показывать мертвых представителей закона, азартные игры, наркотики и выпивку; оголять грудь и бедра, носить кружевное белье и направлять оружие на кого-либо. И, конечно, под запретом был пулемет Томпсона, также известный как «чикагская пишущая машинка».
Так называемые «Yo mama jokes», оскорбительные шутки про чужих мам (моя любимая: the earth was flat until they buried yo mama), восходят к уличной игре из черных кварталов под названием «дюжины» (the dozens).
Двое игроков, обычно мальчишек, собирали вокруг слушателей и начинали на разные лады оскорблять маму противника; по мере игры страсти накалялись, шутки становились грязнее. Обижаться, естественно, было нельзя – побеждал тот, кто был невозмутимее, проигрывал тот, кто терялся или лез в драку. Вот один из куплетов:
I don't play the dozens,
the dozens ain't my game;
But the way I fuck your mother
is a god damn shame.
Откуда взялась игра толком неизвестно – всяких оскорблений в фольклоре американских негров много, как и разного рода перекличек (для последних есть общий термин call-and-response). Одним из первых её описал социолог Джон Доллард в 1939 году. Доллард пишет, что поначалу игра состояла из дюжины куплетов, счет в ней шел от одного вверх и задавал рифму:
I fucked your mammy one,
she said, “you’ve just begun”
I fucked her seven,
she said, “I believe I’m in Heaven”
I fucked her twelve,
she swore she was in Hell.
Эта формула сразу напомнила мне песню Чака Берри «Reelin' & Rockin'» – в ней каждый куплет начинается с «I looked at my watch, it was...», а время на часах задает рифму. Она попала на радио как рок-н-ролл про танцы в клубе, но и ежу понятно, о чем там на самом деле поется:
Looked at my watch
and it was quarter to two,
You know she said she didn't,
but i know she do!
Looked at my watch
and it was eleven thirty,
She turned back
and called me somethin' dirty!
Оказалось, так и есть: в научной статье 1981 года «Reelin' & Rockin'» упоминается в связи с игрой в дюжины и блюзовыми номерами с похожей структурой.
Этот же стандарт есть и в ленинградском роке: «Д.К. Данс» Майка Науменко – авторское переложение хита Чака Берри, а значит дальний родственник хип-хопа и шуток про маму:
Я посмотрел на часы,
Было восемь сорок три.
Твои бусы порвались.
Скорей собери!
Двое игроков, обычно мальчишек, собирали вокруг слушателей и начинали на разные лады оскорблять маму противника; по мере игры страсти накалялись, шутки становились грязнее. Обижаться, естественно, было нельзя – побеждал тот, кто был невозмутимее, проигрывал тот, кто терялся или лез в драку. Вот один из куплетов:
I don't play the dozens,
the dozens ain't my game;
But the way I fuck your mother
is a god damn shame.
Откуда взялась игра толком неизвестно – всяких оскорблений в фольклоре американских негров много, как и разного рода перекличек (для последних есть общий термин call-and-response). Одним из первых её описал социолог Джон Доллард в 1939 году. Доллард пишет, что поначалу игра состояла из дюжины куплетов, счет в ней шел от одного вверх и задавал рифму:
I fucked your mammy one,
she said, “you’ve just begun”
I fucked her seven,
she said, “I believe I’m in Heaven”
I fucked her twelve,
she swore she was in Hell.
Эта формула сразу напомнила мне песню Чака Берри «Reelin' & Rockin'» – в ней каждый куплет начинается с «I looked at my watch, it was...», а время на часах задает рифму. Она попала на радио как рок-н-ролл про танцы в клубе, но и ежу понятно, о чем там на самом деле поется:
Looked at my watch
and it was quarter to two,
You know she said she didn't,
but i know she do!
Looked at my watch
and it was eleven thirty,
She turned back
and called me somethin' dirty!
Оказалось, так и есть: в научной статье 1981 года «Reelin' & Rockin'» упоминается в связи с игрой в дюжины и блюзовыми номерами с похожей структурой.
Этот же стандарт есть и в ленинградском роке: «Д.К. Данс» Майка Науменко – авторское переложение хита Чака Берри, а значит дальний родственник хип-хопа и шуток про маму:
Я посмотрел на часы,
Было восемь сорок три.
Твои бусы порвались.
Скорей собери!
Прочитал на NPR, что тюремные надзиратели, оказывается, репетируют смертные казни. Надевают на одного из сотрудников наручники, сопровождают в специальную камеру и привязывают к кровати для смертельных инъекций.
Почему-то вспомнилось, что во времена электрических стульев должность палача звучала как «электрик штата» (e.g. New York electrician). Сами стулья чаще всего называли Old Sparky или Old Smokey, а вот в Алабаме стул покрыли желтой краской для дорожной разметки и нарекли его Yellow Mama.
Почему-то вспомнилось, что во времена электрических стульев должность палача звучала как «электрик штата» (e.g. New York electrician). Сами стулья чаще всего называли Old Sparky или Old Smokey, а вот в Алабаме стул покрыли желтой краской для дорожной разметки и нарекли его Yellow Mama.
Из истории книготорговли в Америке.
Летом 1884 года Улисс Грант, в прошлом победоносный главнокомандующий армии и 18-й президент США, узнал, что неизлечимо болен, и сел писать мемуары.
С виду успешная маклерская контора его сына в один день обернулась финансовой пирамидой – подельник сбежал с деньгами; Гранты обанкротились. Сам генерал жил на подачки влиятельных друзей и рисковал оставить семью без средств к существованию.
Сначала Улисс Грант собирался заключить контракт с крупным издательством «Сенчури Компани», обещавшим ему десять процентов от продаж мемуаров – стандартные условия по тем временам.
От этой сделки его отговорил приятель Марк Твен, заявив, что предложение «Сенчури» никуда не годится, и что если Грант позволит ему, Твену, заняться изданием и продажей книги, то его семья получит неслыханные по тем временам роялтиз – 70% прибыли.
Грант согласился. Поначалу он писал самостоятельно, от руки, но по мере того, как силы покидали его, он все чаще диктовал пассажи из книги вслух своей семье.
Незадолго до этого Марк Твен основал собственный издательский дом вместе с племянником Чарльзом Уэбстером, назвав предприятие в честь последнего. «Уэбстер энд компани» находился в Хартфорде, штат Коннектикут, откуда Твен вел теперь масштабную кампанию по подготовке к выходу книги.
Он отправлял племянника в крупные города с целью набирать торговых агентов, которые будут заниматься активными продажами – дом за домом, улица за улицей. Твен отдавал предпочтение ветеранам Гражданской войны; учитывая тему книги, потенциальному покупателю было бы куда сложнее им отказать.
«Торговцам следует назначить улицы, или же участки улиц в Нью-Йорке. Начать стоит с пригородов, а сливки с города снимут те, кто проявит себя налучшим образом» – наставлял племянника писатель.
Сложность была еще и в том, что сделка проходила в два этапа – сначала торговец обходил дома и собирал предзаказы, а после приносил напечатанный экземпляр и забирал оплату.
Тем временем больному раком горла Гранту становилось все хуже. Генерал торопился закончить книгу, подчас диктуя по десять тысяч слов за один присест. Всю весну общественность следила за здоровьем еще живой легенды – генерала по кличке «Безоговорочная Капитуляция», разбившего конфедератов, соратника Линкольна, президента и горького пьяницы.
Улисс Грант завершил работу над двухтомником 18 июля и умер через пять дней. Страна погрузилась в траур. К этому времени Твен и Уэбстер рекрутировали приблизительно 10 000 разъездных торговцев по всей стране, и эта армия вышла на улицы городов оформлять предзаказы.
[1/2]
Летом 1884 года Улисс Грант, в прошлом победоносный главнокомандующий армии и 18-й президент США, узнал, что неизлечимо болен, и сел писать мемуары.
С виду успешная маклерская контора его сына в один день обернулась финансовой пирамидой – подельник сбежал с деньгами; Гранты обанкротились. Сам генерал жил на подачки влиятельных друзей и рисковал оставить семью без средств к существованию.
Сначала Улисс Грант собирался заключить контракт с крупным издательством «Сенчури Компани», обещавшим ему десять процентов от продаж мемуаров – стандартные условия по тем временам.
От этой сделки его отговорил приятель Марк Твен, заявив, что предложение «Сенчури» никуда не годится, и что если Грант позволит ему, Твену, заняться изданием и продажей книги, то его семья получит неслыханные по тем временам роялтиз – 70% прибыли.
Грант согласился. Поначалу он писал самостоятельно, от руки, но по мере того, как силы покидали его, он все чаще диктовал пассажи из книги вслух своей семье.
Незадолго до этого Марк Твен основал собственный издательский дом вместе с племянником Чарльзом Уэбстером, назвав предприятие в честь последнего. «Уэбстер энд компани» находился в Хартфорде, штат Коннектикут, откуда Твен вел теперь масштабную кампанию по подготовке к выходу книги.
Он отправлял племянника в крупные города с целью набирать торговых агентов, которые будут заниматься активными продажами – дом за домом, улица за улицей. Твен отдавал предпочтение ветеранам Гражданской войны; учитывая тему книги, потенциальному покупателю было бы куда сложнее им отказать.
«Торговцам следует назначить улицы, или же участки улиц в Нью-Йорке. Начать стоит с пригородов, а сливки с города снимут те, кто проявит себя налучшим образом» – наставлял племянника писатель.
Сложность была еще и в том, что сделка проходила в два этапа – сначала торговец обходил дома и собирал предзаказы, а после приносил напечатанный экземпляр и забирал оплату.
Тем временем больному раком горла Гранту становилось все хуже. Генерал торопился закончить книгу, подчас диктуя по десять тысяч слов за один присест. Всю весну общественность следила за здоровьем еще живой легенды – генерала по кличке «Безоговорочная Капитуляция», разбившего конфедератов, соратника Линкольна, президента и горького пьяницы.
Улисс Грант завершил работу над двухтомником 18 июля и умер через пять дней. Страна погрузилась в траур. К этому времени Твен и Уэбстер рекрутировали приблизительно 10 000 разъездных торговцев по всей стране, и эта армия вышла на улицы городов оформлять предзаказы.
[1/2]
[2/2]
Марк Твен здраво полагал, что продавцам нужны будут «правдивые и разумные доводы, а не труха». Так появился буклет под названием «Как представлять мемуары Улисса Гранта», на 37 страницах которого давались советы по общению с покупателем, психологические тонкости и сценарии продаж.
«Беспокою вас, чтобы дать вам возможность посмотреть книгу генерала Гранта, о которой столько пишут в газетах», – предлагалось начать торговцу, а после показать образец с фрагментом текста и стальным портретом вечно молодого Гранта на обложке.
Затем – выбор переплета: от простых, за несколько долларов, до роскошного издания за 12.50 (около $380 сегодня). Буклет: «Полагаю, для вас это лишь вопрос выбора переплета, ведь ни один американец не захочет прослыть тем, кто не читал книгу генерала Гранта – вещь, которая перейдет по наследству вашим детям и будет расти в цене с каждым поколением».
Кроме того, методичка учила класть книгу на колени покупателя, но листать её самому; периодически напоминать о плачевном положении и крайней нужде семьи Грантов; уходя из дома, поворачиваться к хозяевам не спиной, а боком, и бросать напоследок «взгляд, полный солнечного света».
Рекомендовалось внимательно изучить человека и не говорить комплиментов наобум, а также постараться продать книгу жителю дома на перекрестке – это позволяло продавцу сразу в трех направлениях ссылаться на соседа, уже оформившего заказ.
Стоит ли говорить, это был оглушительный успех. К концу года «Personal Memoirs of U.S. Grant» разошлась тиражом в 325 000 экземпляров. В конечном счете семья генерала получила 420 000 долларов – целое состояние по тем временам.
Генерал слыл незаурядной личностью и прекрасным рассказчиком. В эпоху многословной и витиеватой викторианской прозы он писал сжато, выразительно и по делу. Мемуары Гранта получили славу выдающегося литературного произведения и лестные сравнения с «Комментариями» Юлия Цезаря.
Марк Твен здраво полагал, что продавцам нужны будут «правдивые и разумные доводы, а не труха». Так появился буклет под названием «Как представлять мемуары Улисса Гранта», на 37 страницах которого давались советы по общению с покупателем, психологические тонкости и сценарии продаж.
«Беспокою вас, чтобы дать вам возможность посмотреть книгу генерала Гранта, о которой столько пишут в газетах», – предлагалось начать торговцу, а после показать образец с фрагментом текста и стальным портретом вечно молодого Гранта на обложке.
Затем – выбор переплета: от простых, за несколько долларов, до роскошного издания за 12.50 (около $380 сегодня). Буклет: «Полагаю, для вас это лишь вопрос выбора переплета, ведь ни один американец не захочет прослыть тем, кто не читал книгу генерала Гранта – вещь, которая перейдет по наследству вашим детям и будет расти в цене с каждым поколением».
Кроме того, методичка учила класть книгу на колени покупателя, но листать её самому; периодически напоминать о плачевном положении и крайней нужде семьи Грантов; уходя из дома, поворачиваться к хозяевам не спиной, а боком, и бросать напоследок «взгляд, полный солнечного света».
Рекомендовалось внимательно изучить человека и не говорить комплиментов наобум, а также постараться продать книгу жителю дома на перекрестке – это позволяло продавцу сразу в трех направлениях ссылаться на соседа, уже оформившего заказ.
Стоит ли говорить, это был оглушительный успех. К концу года «Personal Memoirs of U.S. Grant» разошлась тиражом в 325 000 экземпляров. В конечном счете семья генерала получила 420 000 долларов – целое состояние по тем временам.
Генерал слыл незаурядной личностью и прекрасным рассказчиком. В эпоху многословной и витиеватой викторианской прозы он писал сжато, выразительно и по делу. Мемуары Гранта получили славу выдающегося литературного произведения и лестные сравнения с «Комментариями» Юлия Цезаря.
В журнале «Нож» вышла моя статья об эпохе коммивояжерства, построенная вокруг знаменитого документального фильма братьев Мэйзлс «Salesman» (1968). Это местами грустный, а местами очень смешной фильм о тяжелых буднях разъездных торговцев библиями.
Четверо выходцев из рабочего класса пытаются всеми правдами и неправдами продать непомерно дорогую библию другим точно таким же выходцам из рабочего класса. Это настоящая американская трагедия в миниатюре, в которой смешалось все: религия, деньги, уколы гордости, суровое начальство, тихое отчаяние и сахарные речи. Сам режиссер Альберт Мэйзлс считал, что любой мошенник в каком-то смысле поэт, ведь он каждый раз сплетает вокруг жертвы паутину из слов.
Кроме того, режиссерам удалось запечатлеть хрупкую частную жизнь того времени, и местами фильм смотрится как семейная хроника конца 1960-х: домохозяйки с громоздкими прическами, неказистые мужчины в костюмах, игра в покер, кухни и гостиные, в которых беспрестанно курят...
Еще «Salesman» вдохновил знаменитую пьесу и фильм Дэвида Мамета «Glengarry Glen Ross», в котором команда риэлторов отчаянно пытается закрыть сделки, иначе их уволят. Мамет тоже видел в активных продажах большой драматический потенциал: выслушают или бросят трубку? подпишут бумаги или сбегут?
Любая сцена разговора с покупателем следует законам аристотелевской драмы, как понимал их Дэвид Мамет. Он сформулировал три вопроса, на которые каждая сцена должна отвечать:
1) Чего хочет герой?
2) Что будет, если он этого не получит?
3) Почему именно сейчас?
Если сцена на эти вопросы ответить не может, то, согласно Мамету, это украшательство, отсебятина и дешевый трёп.
Четверо выходцев из рабочего класса пытаются всеми правдами и неправдами продать непомерно дорогую библию другим точно таким же выходцам из рабочего класса. Это настоящая американская трагедия в миниатюре, в которой смешалось все: религия, деньги, уколы гордости, суровое начальство, тихое отчаяние и сахарные речи. Сам режиссер Альберт Мэйзлс считал, что любой мошенник в каком-то смысле поэт, ведь он каждый раз сплетает вокруг жертвы паутину из слов.
Кроме того, режиссерам удалось запечатлеть хрупкую частную жизнь того времени, и местами фильм смотрится как семейная хроника конца 1960-х: домохозяйки с громоздкими прическами, неказистые мужчины в костюмах, игра в покер, кухни и гостиные, в которых беспрестанно курят...
Еще «Salesman» вдохновил знаменитую пьесу и фильм Дэвида Мамета «Glengarry Glen Ross», в котором команда риэлторов отчаянно пытается закрыть сделки, иначе их уволят. Мамет тоже видел в активных продажах большой драматический потенциал: выслушают или бросят трубку? подпишут бумаги или сбегут?
Любая сцена разговора с покупателем следует законам аристотелевской драмы, как понимал их Дэвид Мамет. Он сформулировал три вопроса, на которые каждая сцена должна отвечать:
1) Чего хочет герой?
2) Что будет, если он этого не получит?
3) Почему именно сейчас?
Если сцена на эти вопросы ответить не может, то, согласно Мамету, это украшательство, отсебятина и дешевый трёп.
Веселый стоунерский хит из «Большого Лебовски» это на самом деле печальная баллада о бэд трипе, полная смутной тревоги по поводу кислоты и психоделиков.
«Just Dropped In (To See In What Condition My Condition Was In)» написал Микки Ньюбери – культовая фигура, «сонграйтер сонграйтеров» и друг Таунса Ван Зандта.
В фильме песня играет в сновидении, в котором Саддам Хусейн дает Чуваку обувь для боулинга и тот летит навстречу кеглям (на самом деле это не сон, а фильм-в-фильме, мюзикл «Gutterballs»).
«Just Dropped In (To See In What Condition My Condition Was In)» написал Микки Ньюбери – культовая фигура, «сонграйтер сонграйтеров» и друг Таунса Ван Зандта.
В фильме песня играет в сновидении, в котором Саддам Хусейн дает Чуваку обувь для боулинга и тот летит навстречу кеглям (на самом деле это не сон, а фильм-в-фильме, мюзикл «Gutterballs»).
Хотите, расскажу страшную историю?
В декабре 2011 года на «Anarchy Radio», радиопрограмму известного философа и анархо-примитивиста Джона Зерзана, позвонил слушатель и представился Грегом.
Грег сказал, что в пригородном доме в Стэмфорде, штат Коннектикут, жил одомашненный шимпанзе по имени Трэвис, который спал в кровати, самостоятельно принимал ванну, одевался и чистил зубы электрической зубной щеткой, ел за столом, пользовался телевизионным пультом, любил смотреть бейсбол и картинки в интернете. Кроме того, он страдал ожирением и принимал ксанакс.
Трэвиса взяли в семью сразу после рождения, трех дней от роду, и воспитывали как человеческого ребенка. В детстве он снимался в рекламных роликах и телешоу, и потому был местной знаменитостью – хозяйка часто брала его с собой в город, где он общался с разными людьми и отлично ладил со всеми.
Однажды утром Трэвис пришел в крайнее возбуждение, схватил ключи от машины и выбежал на улицу, по-видимому, желая прокатиться с хозяйкой. Тогда подруга хозяйки, гостившая в доме, попыталась успокоить шимпанзе и вернуть его в помещение, отчего он пришел в бешенство и изувечил женщину – та лишилась рук, носа, глаз, губ и костной ткани лица. Затем Трэвис напал на полицейскую машину и был ранен офицером, после чего вернулся в свою «игровую комнату», где истек кровью. На момент смерти Трэвису было 14 лет – в человеческих годах это около двадцати.
Грег пояснил, что не считает это слепой вспышкой насилия со стороны животного; что цивилизованный мир сделал с Трэвисом то же, что делает с людьми: шимпанзе был глубоко несчастен и «вынужден прибегнуть к суррогатным активностям вроде просмотра картинок в интернете и приема ксанакса»; и что будь Трэвис человеком, он вполне мог бы «устроить стрельбу в каком-нибудь торговом центре».
Несколько лет спустя оказалось, что гостем программы по имени «Грег» был парень из Коннектикута, через год после радиоэфира убивший нескольких учителей и 20 шести- и семилетних детей, учеников первого класса начальной школы Сэнди-Хук.
До стрельбы и самоубийства стрелок жил с синдромом Аспергера, патологически боялся бактерий, дневного света и до изнеможения играл в танцевальную видеоигру Dance Dance Revolution. Еще ребенком на вопрос терапевта о том, какое желание он загадал бы джину из бутылки, он ответил, что «пожелал бы, чтобы то, что исполняет желания, не существовало».
Тем не менее, он был способен на удивление ясно выражать мысль: на записи он говорит целыми параграфами, без междометий и слов-паразитов, что само по себе странно для звонка в студию, и строит свои рассуждения до тошноты последовательно: одно умозаключение строго следует за другим. Эта ходульная, противоестественно стройная речь гостя производит впечатление и на ведущего: «Wow. Very well-articulated, I think», – заключает озадаченный Джон Зерзан.
Кроме того, термин «суррогатная активность» (surrogate activity), упомянутый по отношению к шимпанзе, выдает в нем читателя трактата Теда Качински «Индустриальное общество и его будущее». Все это плохо вяжется с образом 19-летнего затворника, страдающего сенсорными перегрузками и общающегося с матерью только посредством имэйлов – а именно таковым он и был (возможно, поэтому вокруг этой трагедии есть столько дурацких теорий заговора).
О звонке на радио известно лишь потому, что целая армия безымянных интернет-сыщиков копалась в цифровых следах стрелка; они также нашли youtube-канал с аудиозаписями его бесконечных рассуждений. Канал заблокировали, но записи успели скачать, транскрибировать и распостранить. Сам звонок на шоу Зерзана есть на youtube, с жутковатыми комментариями: «rip king», «he's not wrong», «his voice is sooo nice», «he is an American hero, he died way too soon».
[1/2]
В декабре 2011 года на «Anarchy Radio», радиопрограмму известного философа и анархо-примитивиста Джона Зерзана, позвонил слушатель и представился Грегом.
Грег сказал, что в пригородном доме в Стэмфорде, штат Коннектикут, жил одомашненный шимпанзе по имени Трэвис, который спал в кровати, самостоятельно принимал ванну, одевался и чистил зубы электрической зубной щеткой, ел за столом, пользовался телевизионным пультом, любил смотреть бейсбол и картинки в интернете. Кроме того, он страдал ожирением и принимал ксанакс.
Трэвиса взяли в семью сразу после рождения, трех дней от роду, и воспитывали как человеческого ребенка. В детстве он снимался в рекламных роликах и телешоу, и потому был местной знаменитостью – хозяйка часто брала его с собой в город, где он общался с разными людьми и отлично ладил со всеми.
Однажды утром Трэвис пришел в крайнее возбуждение, схватил ключи от машины и выбежал на улицу, по-видимому, желая прокатиться с хозяйкой. Тогда подруга хозяйки, гостившая в доме, попыталась успокоить шимпанзе и вернуть его в помещение, отчего он пришел в бешенство и изувечил женщину – та лишилась рук, носа, глаз, губ и костной ткани лица. Затем Трэвис напал на полицейскую машину и был ранен офицером, после чего вернулся в свою «игровую комнату», где истек кровью. На момент смерти Трэвису было 14 лет – в человеческих годах это около двадцати.
Грег пояснил, что не считает это слепой вспышкой насилия со стороны животного; что цивилизованный мир сделал с Трэвисом то же, что делает с людьми: шимпанзе был глубоко несчастен и «вынужден прибегнуть к суррогатным активностям вроде просмотра картинок в интернете и приема ксанакса»; и что будь Трэвис человеком, он вполне мог бы «устроить стрельбу в каком-нибудь торговом центре».
Несколько лет спустя оказалось, что гостем программы по имени «Грег» был парень из Коннектикута, через год после радиоэфира убивший нескольких учителей и 20 шести- и семилетних детей, учеников первого класса начальной школы Сэнди-Хук.
До стрельбы и самоубийства стрелок жил с синдромом Аспергера, патологически боялся бактерий, дневного света и до изнеможения играл в танцевальную видеоигру Dance Dance Revolution. Еще ребенком на вопрос терапевта о том, какое желание он загадал бы джину из бутылки, он ответил, что «пожелал бы, чтобы то, что исполняет желания, не существовало».
Тем не менее, он был способен на удивление ясно выражать мысль: на записи он говорит целыми параграфами, без междометий и слов-паразитов, что само по себе странно для звонка в студию, и строит свои рассуждения до тошноты последовательно: одно умозаключение строго следует за другим. Эта ходульная, противоестественно стройная речь гостя производит впечатление и на ведущего: «Wow. Very well-articulated, I think», – заключает озадаченный Джон Зерзан.
Кроме того, термин «суррогатная активность» (surrogate activity), упомянутый по отношению к шимпанзе, выдает в нем читателя трактата Теда Качински «Индустриальное общество и его будущее». Все это плохо вяжется с образом 19-летнего затворника, страдающего сенсорными перегрузками и общающегося с матерью только посредством имэйлов – а именно таковым он и был (возможно, поэтому вокруг этой трагедии есть столько дурацких теорий заговора).
О звонке на радио известно лишь потому, что целая армия безымянных интернет-сыщиков копалась в цифровых следах стрелка; они также нашли youtube-канал с аудиозаписями его бесконечных рассуждений. Канал заблокировали, но записи успели скачать, транскрибировать и распостранить. Сам звонок на шоу Зерзана есть на youtube, с жутковатыми комментариями: «rip king», «he's not wrong», «his voice is sooo nice», «he is an American hero, he died way too soon».
[1/2]
[2/2]
В 1999 году два парня из Колорадо, главные идеологи стрельбы в школах, также оставили после себя гору памятных вещей: видео архив, записные книжки с рисунками, уровни для «Doom» – словно зная наперед, какой век грядет.
Всякий раз после массового убийства сатирический журнал «The Onion» выкладывает одну и ту же статью с заголовком «"No Way to Prevent This" Says Only Nation Where It Regularly Happens» – это их многолетняя традиция и столь же привычное последствие трагедии, как thoughts & prayers от публичных персон в твиттере, траурные визиты президента и очередной виток дебатов по поводу второй поправки.
Лет десять назад в интернете шутили, что в американском сыре – в отличие от европейского – нет дырок, зато дырки есть в американских студентах. Сейчас про эту шутку сказали бы, что она aged like milk: уже понятно, что впечатлительные молодые люди есть везде, и огнестрельное оружие они могут достать где угодно – и в графстве Девоншир, и в Перми.
Исследования феномена школьных стрелков обычно сходятся в том, что нужно успеть разглядеть тревожные признаки – а это очень сложно, так что предпочитают разбираться на месте, когда стрелок уже у школьных ворот.
В 1999 году два парня из Колорадо, главные идеологи стрельбы в школах, также оставили после себя гору памятных вещей: видео архив, записные книжки с рисунками, уровни для «Doom» – словно зная наперед, какой век грядет.
Всякий раз после массового убийства сатирический журнал «The Onion» выкладывает одну и ту же статью с заголовком «"No Way to Prevent This" Says Only Nation Where It Regularly Happens» – это их многолетняя традиция и столь же привычное последствие трагедии, как thoughts & prayers от публичных персон в твиттере, траурные визиты президента и очередной виток дебатов по поводу второй поправки.
Лет десять назад в интернете шутили, что в американском сыре – в отличие от европейского – нет дырок, зато дырки есть в американских студентах. Сейчас про эту шутку сказали бы, что она aged like milk: уже понятно, что впечатлительные молодые люди есть везде, и огнестрельное оружие они могут достать где угодно – и в графстве Девоншир, и в Перми.
Исследования феномена школьных стрелков обычно сходятся в том, что нужно успеть разглядеть тревожные признаки – а это очень сложно, так что предпочитают разбираться на месте, когда стрелок уже у школьных ворот.
«Так долго убивался, что кажется ожил»
Одноногий блюзмен Уолтер «Фёрри» Льюис жил в Мемфисе, много гастролировал и успел записать двадцать три песни в 1927-29 годах. Музыкант исчез с началом Великой депрессии, а его первые записи позже стали частью блюзового канона.
Фёрри был ловким гитаристом: он играл слайды карманным ножом, по многу раз менял манеру игры прямо на ходу и сочинял смачный деревенский блюз, в равной степени отчаянный и самоироничный.
В его «I Will Turn Your Money Green» есть трогательная и простая как три копейки строчка:
Been down so long, It seem like up to me.
Почти сорок лет спустя так же (но уже грамматически верно) будет называться классика контркультуры, роман Ричарда Фариньи «Been Down So Long It Looks Like Up To Me» (1966). Ричард Фаринья – друг Томаса Пинчона по Корнеллскому университету. Пинчон посвятил ему «Радугу тяготения», а позже написал предисловие к его роману.
Сам Фаринья разбился на мотоцикле через два дня после выхода своей книги, а она выдержала много изданий, была экранизована и даже переведена на русский как «Если долго падать, можно выбраться наверх» (2003).
Меня задел неудачный перевод заглавия, в котором козырная строчка Фёрри теряет свое очарование и горькую блюзовую усмешку. Нет там никакого «если», и выбраться никуда нельзя:
All she give me was trouble,
I'm troubled all the time.
I been troubled so long,
Trouble don't worry my mind.
I been down so long,
It seem like up to me.
Woman I love,
She done quit poor me.
Я долго ломал голову над тем, как перевести это на русский, и придумал: «Я так долго убивался, что кажется ожил» (или «Так долго было скверно, аж весело теперь»).
Из популярного романа эта строчка попала в оригинальную песню The Doors («Been Down So Long»), а цитаты из ранних записей Фёрри Льюиса вообще встречаются повсеместно.
Его цитирует Элвис («Lord, the train I ride is sixteen coaches long...»), а поздний Боб Дилан берет себе первые строки всё той же «I Will Turn Your Money Green»:
When I was in Missouri
They would not let me be.
I had to leave there in a hurry
I only saw what they let me see.
(«Tryin' to Get to Heaven»)
В рок-н-роллах Винони Харриса («Around the Clock») и Чака Берри («Reelin' & Rockin'») встречается настолько озорной пассаж из «Mistreatin' Mama», что его можно выдать за даосскую мудрость:
Sometime I believe I will,
Sometime I believe I won't,
Sometime I believe I do,
Sometime I believe I don't.
Когда блюзмена обнаружили во время фолк-ревайвала шестидесятых, оказалось, что он и не пропадал, а все это время жил в Мемфисе, продав гитару и подметая улицы в районе Бил-стрит.
Заново открытый миру Фёрри записал штук десять альбомов; благодаря веселому нраву его часто звали на токшоу, он выступал на разогреве у The Rolling Stones, а журнал «Playboy» печатал с ним интервью, так что по меркам блюзменов его карьера сложилась очень удачно.
В молодости Фёрри потерял ногу, угодив под товарный поезд. В аннотации к одному из его последних альбомов было доверительно указано, что все песни записаны им «в кровати, без протеза».
Одноногий блюзмен Уолтер «Фёрри» Льюис жил в Мемфисе, много гастролировал и успел записать двадцать три песни в 1927-29 годах. Музыкант исчез с началом Великой депрессии, а его первые записи позже стали частью блюзового канона.
Фёрри был ловким гитаристом: он играл слайды карманным ножом, по многу раз менял манеру игры прямо на ходу и сочинял смачный деревенский блюз, в равной степени отчаянный и самоироничный.
В его «I Will Turn Your Money Green» есть трогательная и простая как три копейки строчка:
Been down so long, It seem like up to me.
Почти сорок лет спустя так же (но уже грамматически верно) будет называться классика контркультуры, роман Ричарда Фариньи «Been Down So Long It Looks Like Up To Me» (1966). Ричард Фаринья – друг Томаса Пинчона по Корнеллскому университету. Пинчон посвятил ему «Радугу тяготения», а позже написал предисловие к его роману.
Сам Фаринья разбился на мотоцикле через два дня после выхода своей книги, а она выдержала много изданий, была экранизована и даже переведена на русский как «Если долго падать, можно выбраться наверх» (2003).
Меня задел неудачный перевод заглавия, в котором козырная строчка Фёрри теряет свое очарование и горькую блюзовую усмешку. Нет там никакого «если», и выбраться никуда нельзя:
All she give me was trouble,
I'm troubled all the time.
I been troubled so long,
Trouble don't worry my mind.
I been down so long,
It seem like up to me.
Woman I love,
She done quit poor me.
Я долго ломал голову над тем, как перевести это на русский, и придумал: «Я так долго убивался, что кажется ожил» (или «Так долго было скверно, аж весело теперь»).
Из популярного романа эта строчка попала в оригинальную песню The Doors («Been Down So Long»), а цитаты из ранних записей Фёрри Льюиса вообще встречаются повсеместно.
Его цитирует Элвис («Lord, the train I ride is sixteen coaches long...»), а поздний Боб Дилан берет себе первые строки всё той же «I Will Turn Your Money Green»:
When I was in Missouri
They would not let me be.
I had to leave there in a hurry
I only saw what they let me see.
(«Tryin' to Get to Heaven»)
В рок-н-роллах Винони Харриса («Around the Clock») и Чака Берри («Reelin' & Rockin'») встречается настолько озорной пассаж из «Mistreatin' Mama», что его можно выдать за даосскую мудрость:
Sometime I believe I will,
Sometime I believe I won't,
Sometime I believe I do,
Sometime I believe I don't.
Когда блюзмена обнаружили во время фолк-ревайвала шестидесятых, оказалось, что он и не пропадал, а все это время жил в Мемфисе, продав гитару и подметая улицы в районе Бил-стрит.
Заново открытый миру Фёрри записал штук десять альбомов; благодаря веселому нраву его часто звали на токшоу, он выступал на разогреве у The Rolling Stones, а журнал «Playboy» печатал с ним интервью, так что по меркам блюзменов его карьера сложилась очень удачно.
В молодости Фёрри потерял ногу, угодив под товарный поезд. В аннотации к одному из его последних альбомов было доверительно указано, что все песни записаны им «в кровати, без протеза».
