Макото Ито – обычный японский старшеклассник, «по какой-то причине» невероятно популярный почти у всех школьниц внутри сериала. Олицетворяет собой ту самую «фантазию об изнасиловании», поскольку также не желает видеть в окружающих героинях кого-то помимо «эндзе-косай-старшеклассниц» и, столкнувшись с реальными трудностями в отношениях (стеснительность и недоступность Котонохи, депрессивность и ревность Сэкай), «без слов» переключается на других.

Однако, в отличие от типичного протагониста сэкая-кея, Макото не обладает абсолютно никакой самоосознанностью – теми самыми монологами в голове, которые должны связать воедино сердца персонажа и зрителя: Синдзи все никак не садится в робота, Мадока все никак не становится волшебницей, а Макото Ито все никак не начнет рефлексировать.

При этом Макото, уже подобно герою сэкай-кея, действительно стремится сохранить «бесконечную ромкомную повседневность», не обременяя себя серьезными «мендоксай»-отношениями, просто делает это максимально отвратительным способом. И ровно также в вопросе «общественное или индивидуальное» стремится сохранить второе, однако, опять же, гиперболизируя свой выбор до безответственно «эгоистичного» и буквального «интимного». Последнее, может быть, измениться, но для этого Макото потребуется отыскать свою «идеальную фантазию» – абсолютное воплощение поломанного тела-оружия, которое можно постоянно и комфортно (без «навязанного» чувства вины) «насиловать».

И тут мы должны поговорить про последнюю героиню из троицы – Котоноху. Для описания истории этого персонажа стоит обратиться к культурному «злому близнецу» сэкай-кея – дэнпа-кею, появившемуся примерно в тот же период времени и часто пересекающемуся по культурным элементам с историями «мирового» типа. Дэнпа-кей как жанр сосредоточен на «безумии» и обычно затрагивает темы паранойи, личностных расстройств, парасоциальности и тому подобное. Не секрет, что Котоноха считается одной из «четырех небесных королев яндэрэ», однако «дэнпавость» ее истории определяется не только этим. Одним из ключевых мотивов дэнпа-кея всегда были технологии и их влияние на межличностные отношения, поэтому для понимания важности этой составляющей дискурса необходимо осознать двойственное отношение японцев к техническому прогрессу.

Четыре небесные королевы яндэрэ

С одной стороны, технология выступает орудием убийства людей – от ковровых бомбардировок до ядерной бомбы. С другой – воплощает стремление поколения бэби-бумеров создать высокотехнологичное государство, поддержанное в том числе и отаку первых двух поколений, так страстно увлеченных научной фантастикой. С наступлением эпохи Хэйсей и по мере стихания воспоминаний о Второй мировой войне технофобия переключилась на новую технологию – интернет, – который «заставлял застрявших в сети подростков выбираться на улицы, вооружившись ножами и битами». Еще позднее, с появлением никонико, лайна, твиттера и других социальных платформ «картинка» вновь изменилась: с одной стороны технологии способствовали более активному объединению людей (например, через совместный просмотр виртуальных ютуберов), но с другой – приводили к формированию крайней неуверенности в себе при наблюдении за жизнью селеб, огромной волне интернет-сталкинга и никак не наказуемой интернет-травле. Эта двойственность сохраняется и поныне, и обычно в произведениях на тему «влияния технологий на коммуникацию между людьми» ответ представляется неуверенным (если это, конечно, не «Восточный-"нейросети спасут Японию от безработных"-Эдем»).

И важна эта часть истории не только из-за связи с дэнпой, но и потому, что напрямую повлияла на умирание сэкай-кея. Переход от телевидения к интернету и развитие высокомобильных средств связи привели к тому, что в середине нулевых в Японии вновь изменилась модель потребления медиа – и на этот раз от «базы данных» к восприятию контента как «формы коммуникации». Разумеется, в первую очередь это связывают с социальными проблемами, но в культурном плане такая модель – да и вообще, вся «новая» отаку-культура, – объясняется травмой дискоммуникации, оставленной «Евангелионом» во второй половине 90-х, которую в течение последних десятилетий эта культура все и пытается вылечить: начиная с нитидзе-кея 2000-х, продолжая ияси-кеем 2010-х и заканчивая(?) терапевтическими ромкомами 2020-х.

Следствием же такого потребления становится то, что больше не нужны гайдбуки по описанию «гаек» из «Гандама», а исследовательская и журналистская работа заменяется инфлюэнсерами, трудящимися на рынке мнений. Фокус культуры более направлен не «наружу» (пре-Ева, токусацу и космооперы) и не «вовнутрь» (пост-Ева, сэкай-кей и моэ), а существует исключительно как придаток к «руководству по заведению друзей через интернет» (пост-Харухи, паломничество и косплеи).

ее тошнит

Возвращаясь, однако, к основной теме отступления, упомянутый «Восточный Эдем» в вопросе влияния технологий на человеческие отношения действительно служит хорошим примером, поскольку и там, и в «Школьных днях» основным технологическим девайсом выступают мобильные телефоны, все также отражающие тему неспособности выстраивать нормальную коммуникацию между подростками.

Телефоны в «Школьных днях» являются маскотами (персонажи постоянно стоят с ними в перебивках внутри эпизодов), несколько раз напрямую упоминаются в качестве символа романтической связи (одинаковые модели для парочек), имеют центральный спотлайт в каждом из эндингов, а сообщения на экранах в конце эпизодов говорят о «to be continued». Общение с Котонохой заканчивается посредством не прямого ответа, а блокировки ее номера. Сцена 30-секундного молчания (будто цитирующая лифт из «Евы»), прерывающаяся длинным сообщением на мобильнике протагониста с предсмертным «сайонара» (последним «прощай»). Наконец, финальный кадр сериала с лежащим под лепестками сакуры телефоном героя – который, словно «труп под ее корнями», подводит мораль всей истории: за всяким красивым (любовная история о юности) скрывается что-то уродливое (страх брать ответственность).

Но главным воплощением всей этой темы становится Котоноха – бедная и несчастная героиня сэкай-кея. Поскольку ее имя, вспоминаем, буквально переводится как «речь», то проблема с коммуникацией у нее наиболее острая. Еще в начале истории нам рассказывают, что у нее не получается выстроить хоть сколько-то здоровые отношения с одноклассниками, поэтому в тот закадровый момент, когда Сэкай с ней дружится, а Макото совершает признание, в ее жизни появляется свет надежды. Однако из-за настаивающего темпа протагониста она не способна сходу ответить на непредъявленные требования, из-за чего в итоге и «ранит его нежную душу». В дальнейшем к этому подключатся буллинг, изнасилование и предательство, вследствие чего Котоноха сойдет с ума и окончательно потеряет способность «разговаривать». И сериал это продемонстрирует через связь с «недоступным абонентом» Макото – словно репетицией перед деменцией – напоминающей образ старшей сестры Ивакуры из «Лэйн», когда та точно также «сломалась».

И именно в таком виде, после того, как Макото теряет весь свой «гарем», Котоноха и становится для него «идеальной фантазией» – поломанным телом, которое, чтобы с ним не случилось, навсегда останется «твоим». Оказавшись на грани собственной «катастрофы», Макото Ито встречает столь желанную и долгожданную «безусловную любовь», и впервые за все аниме демонстрирует зрителям свои «true tears».

Осознав свои чувства протагонист говорит героине, что любит ее, тем самым превращая ненадолго Котоноху снова в «человека». А сам же уже в следующем (последнем) эпизоде впервые с начала сериала дает нам послушать свой внутренний голос – тот самый рефлексирующий монолог протагониста сэкай-кея о памяти, эгоизме и прочем. Ничего не скажешь, подоспел ровно вовремя, – Мадока и Синдзи бы им гордились.

Котоноха же, пройдя «войну», не просто возвращает способность «коммуницировать», но и становится в этом гораздо более эффективной. На самом деле это наблюдалось и в течение самого сериала: несмотря на постоянные оскорбления и унижения, она находила силы отвечать на нападки и каждый день приходила в школу. А после воссоединения с Макото в том числе поняла, на каком «языке» надо говорить с ним, проиллюстрировав таким образом свою «эволюцию» от скромного поцелуя в щечку из начальных эпизодов до страстного французского засоса «на глазах у бывшей» в финале.

Таким образом, ирония под конец истории немного спадает, и почти каждый из героев начинает соответствовать своему имени. Осталась лишь Сэкай. Чтобы дополнительно утвердить ее роль, потребуется вспомнить уже упомянутую Сэцуну Киёру – лучшую подругу «мира». По ходу сюжета раскроется, что Сэцуна тоже внезапно любила Макото, а Сэкай, как оказывается, раз за разом повторяла один и тот же паттерн: сначала способствовала сближению героя и героини, после чего решала отобрать у последней счастье. Только в отличие от кейса с Котонохой, в этот раз Сэцуна действительно пожертвовала своей любовью ради «мира», позволив в том числе Макото изнасиловать себя в обмен на обещание не бросить Сэкай. Правда жертва эта оказалось недолговечной, что, впрочем, опять же, иронично соответствует значению ее имени («мгновение»), связанного в том числе с довольно непродолжительным временем нахождения этой героини рядом с подругой (из-за переезда во Францию).

И теперь возвращаемся к Сэкай и вспоминаем значение слова «мир» в названии термина сэкай-кей. С одной стороны, именно она делает историю «интересной»: из-за незрелости и нерешительности Сэкай игнорирует чувства Сэцуны и закрывает глаза на травлю Котонохи со стороны других девушек, пассивно-агрессивно приводя сюжет к финальному кризису – первому убийству, которое также совершит она. С другой, – Сэкай представляет собой воплощение модели «хикикомори» из размышлений Уно, поскольку, в отличие от Котонохи, при любой стрессовой ситуации из-за нестабильного психического состояния, она запирается дома, боясь по нескольку дней выйти наружу, и использует для связи с окружающими все те же «радиоволны».

А потом она беременеет, и Котоноха ее убивает.

Перед тем, как перейти к тому, что в этом контексте означает «гибель мира», следует понимать, что семиотика «Школьных дней» аналогична историям «мирового» типа, однако используются эти элементы для намеренного поиска внутренних противоречий внутри самого жанра. Протагонист влюблен в Котоноху, однако из-за того, что она постоянно «где-то далеко» – то в студсовете, то приглядывая за «комнатой отдыха», то даже, черт побери, в другом классе(!!!) – он в конце концов переключается на других «успокоителей», но все-равно продолжает ей сопереживать: помогает подняться после падения, заведет разговор в поезде после того, как та улицезрела измену, и даже поможет донести мусор до помойной кучи долгой дорогой в 5 метров. Хотя ее «дальность» все-равно останется непреодолимым барьером для сердца героя. Котоноха же, как уже отмечалось, проходит через «войну с социумом», превращаясь в яндере-машину для убийств, и даже защищает (пусть и мертвого) протагониста от столь нежеланного им ребенка в финале.

В японоязычном интернете можно встретить комментарии о том, что «"Школьные дни" – это одна большая насмешка над сэкай-кеем» и сверху я ровно это и продемонстрировал, но, как мне все-таки кажется, подобные заявления немного, но преуменьшают достоинства этого сериала. Очевидно, что «Школьные дни» не просто высмеивают клише сэкай-кея, но и (осознанно или нет) пропускают их через призму критики Уно. Будет ли подросток все время погружен в рефлексию, когда каждый встречный предлагает ему перепихон? Конечно нет, отвечают «Школьные дни», – главным приоритетом поколения является создание связей близких только по «телу» и к чувствам друг друга полностью равнодушных. Освобождает ли секс с протагонистом героинь от их внутренней боли? Нет – они либо развлекаются с ним по прихоти, либо искренне верят, что станут для него «особенной». Способна ли героиня, прошедшая «войну», пожертвовать собой ради «мира-общества»? Нет – под давлением буллинга и психологического насилия она сломается, потеряет рассудок и превратиться в того, кто готов и младенца убить ради возлюбленного. И, наконец, могут ли подростки вести себя адекватно в мире, где взрослых как образцов для подражания попросту нет (за весь сериал нам не показывают в лицо ни одного взрослого персонажа)? Ответ, думаю, ясен.

Но основной посыл кроется, разумеется, в финале. «Каждый из этих героев – мусор», утверждают «Школьные дни», поэтому в конце истории намеренно выживают только те, у кого было «стремление принимать решения», и те, кто обычно в сэкай-кеях гибнет. Этими персонажами и становятся, как не трудно догадаться, Сэцуна с Котонохой – героини, которые не просто «переживают апокалипсис», но и разъезжаются по разным сторонам света подальше от гниющего помойного города, позволяя оставшимся местным «зомби» продолжить существовать в столь обожаемых «школьных днях» (название финального эпизода) – в той самой «бесконечной повседневности», утраченной в самом начале истории, где никакого the Макото никогда не было.

И все это нельзя считать условной «темной инверсией махо-седзе сэкай-кея». Субверсия и «стеб над жанром» должны быть внезапными и понятными (вроде короткого «А потом она беременеет и Котоноха ее убивает» после длинной подводки к главной сцене сериала), служащими больше как твистовый «слом ожиданий» – «скример» от мира комедий (смерть Мами в 3 эпизоде «Мадоки»). Однако финальное разрешение конфликта трудно назвать внезапным: по ходу сериала нам не раз показывали, как фокус камеры задерживается на столовых приборах, поэтому не ожидать кровавой развязки с учетом этого весьма странно. Не говоря уже о прочих визуальных приемах, вызывающих «чувство неправильности»: выпуклых линз, голландских углов, «переезжающей зрителя» электрички и ведра в комнате Макото, наполненного обдроченными салфетками и намеренно показанного на фоне монолога Котонохи о «чистой романтической любви». Эти элементы, конечно, выбиваются, но в «Коносубу» (с почти что проговариванием пародирующихся тропов вслух) не уходят.

В качестве субверсии для примера гораздо лучше подходит упомянутая сверх-популярность протагониста, хотя и здесь, как мне кажется, все сделано довольно по-умному. То, о чем я говорю, реализовано в линии Хикари Куроды – одной из второстепенных героинь, всю историю влюбленной в лучшего друга протагониста, но внезапно в 11-й серии обнаружившей себя в одной постели с Макото без малейших объяснений такой резкой смены приоритетов. Это 100% сделано нарочно – и вот это уже можно считать «приколом, который все поймут».

Но не все дело, разумеется, в критике. Второй аспект, в котором «Школьные дни» преуспели не меньше, – это острое понимание своей эпохи, стремительно после выхода «Харухи» проваливающейся в потребление контента как «формы коммуникации». В 2006-м запустится Никонико и такие ивенты как «убийство Макото Ито» уже не смогут не собирать огромную аудиторию. Правда авторам этого было мало, поэтому шоу было воспроизведено в т.ч. и в кинотеатре – где Макото, словно Синдзи, также поздравляли аплодисментами за его «финальную самоосознанность». Разумеется, сработал и эффект случайности, но даже тут создатели подтянулись и оформили «найс боат» в натуральный «трейд марк» – использовав клятый норвежский паром и для артов, и для своего стола на Комикете, и для благодарности подписчиков на канале Сэкай-витуберши. И, как можно понять по последнему примеру, от проклятия «безфраншизности» «Дни» тоже по итогу успешно избавились, – и вот они, слева направо: «Summer Days» (2006), «Cross Days» (2010), «Shiny Days» (2012), Island Days (2014) и мой любимый «Strip Battle Days 2» (2016).

Именно поэтому классический накигэ-бэдэнд становится счастливым (ради иронии), именно поэтому нет ответа на то, беременна ли была на самом деле Сэкай или нет (ради ажиотажа) и именно поэтому Макото Ито такой мудак – ради издевательства, но вовсе не над зрителем.

Таким образом, в «Школьных днях» нашли место объединиться и академически-журналистская критика, и понимание новой реальности с использованием качественного маркетинга. Однако в комбинации эти две среды заявляют, как мне кажется, одно единое – то, что так прекрасно совпало с таймингом угасания столь замечательного культурного явления: «секай-кей мертв, и это мы его убили». И если обычно фраза с этой конструкцией подразумевает раскаяние, то здесь все наоборот – ведь, как выяснила в финале «героиня», «мир» внутри «оказался пуст» – и раз Бога нет, то почему бы над ним и не посмеяться. Ведь как заявит в своем хатэнаблоге некто Хаяма: «По сравнению с грандиозным апокалипсисом, представленным в других произведениях секай-кея, эта трагедия [в «Школьных днях»] абсолютно уморительна и уродлива».

«Катастрофа – это рана на теле мира»

Как сказал Хироки Адзума – «сэкай-кей существовал как раз потому что его признали, о нем говорили и под конец обсмеяли». «Школьные дни» же, хочется сказать, сэкай-кей просто похоронили. И не с каким-то «злым» умыслом, а, опять же, с учетом требований новой эпохи, тяготеющей к более «шоковым» развлечениям. Со своей «священной миссией» «Школьные дни» могли бы и справиться гораздо более ленивыми методами, но нет, они не стали слишком явно пародировать, ломать четвертую стену и «объяснять шутки». Поэтому, может быть, и не специально, но по итогу у них получилось рассказать один из самых интересных и смешных мифов о «гибели мира», который я когда-либо видел, – превращаясь таким образом, по крайней мере в моих глазах, в одно из лучших, если не лучшее, постмодернистское произведение японской отаку-культуры.

Бонус. Сэкай и Котоноха оценивают яхты своих зрителей

Телеграф-версия:

Ч.1 – https://telegra.ph/SHkolnye-dni-kak-radikalnaya-kriticheskaya-dekonstrukciya-sehkaj-keya-12-04-12

Ч.2 – https://telegra.ph/SHkolnye-dni-kak-radikalnaya-kriticheskaya-dekonstrukciya-sehkaj-keya-22-04-12