С аргументами Уно в этом споре, тем не менее, все-равно следует ознакомится. Так, например, он утверждал, что сэкай-кей, отказываясь от активной роли героя (поскольку оставляет того в стороне от разворачивающейся битвы), не просто мешает, но и отвергает его развитие как протагониста. В результате этого к концу истории герой абсолютно никак не меняется и, что более важно, не учится брать ответственность, оставаясь, таким образом, «навечным ребенком».
И наблюдающий за таким «слабым героем» зритель, по словам Уно, соблазняется идеей «безответственного существования», в результате чего принимает для своего настоящего и будущего модель жизни «хикикомори», полностью отказываясь от социума в пользу «внутреннего мира». Называет так эту модель Уно, вероятнее всего, в связи с тем, что для Японии 2000-х проблема безработных действительно была «на повестке дня», и многие произведения тех лет не зря на ней акцентировались («Добро пожаловать в NHK!», «Восточный Эдем»).
Противопоставляет же Уно сэкай-кей историям о «стремлении к принятию решений» (決断主義, ketsudan shugi), фундамент которых зиждется не на «наслаждении поражением», а на желании во чтобы то ни стало выжить, и относит к таким историям критик, например, «Тетрадь смерти» и произведения в жанре «королевской битвы».
Таким образом, как можно понять, критика Уно в адрес сэкай-кея носит исключительно политический характер, и визуальное отображение его «спора» с Адзумой по этому поводу в каком-то смысле можно пронаблюдать в сериале «Низкоуровневый персонаж Томодзаки».
И наблюдающий за таким «слабым героем» зритель, по словам Уно, соблазняется идеей «безответственного существования», в результате чего принимает для своего настоящего и будущего модель жизни «хикикомори», полностью отказываясь от социума в пользу «внутреннего мира». Называет так эту модель Уно, вероятнее всего, в связи с тем, что для Японии 2000-х проблема безработных действительно была «на повестке дня», и многие произведения тех лет не зря на ней акцентировались («Добро пожаловать в NHK!», «Восточный Эдем»).
Противопоставляет же Уно сэкай-кей историям о «стремлении к принятию решений» (決断主義, ketsudan shugi), фундамент которых зиждется не на «наслаждении поражением», а на желании во чтобы то ни стало выжить, и относит к таким историям критик, например, «Тетрадь смерти» и произведения в жанре «королевской битвы».
Таким образом, как можно понять, критика Уно в адрес сэкай-кея носит исключительно политический характер, и визуальное отображение его «спора» с Адзумой по этому поводу в каком-то смысле можно пронаблюдать в сериале «Низкоуровневый персонаж Томодзаки».
❤8
Второй тезис Уно в адрес сэкай-кея носит характер уже этический, и сводится к тому, что истории сэкай-кея – это «фантазии об изнасиловании» (レイプ ・ ファンタジー, reipu fantajii).
В этом случае аргументация строится на сравнении протагониста сэкай-кея с мужчиной из реального мира, который пользуется платными интимными услугами старшеклассниц (явление «эндзе косай»), после секса с которыми нравоучительно им приговаривая «ты не должна этим заниматься». За счет этого мужчина выстраивает между собой и девушкой защитный психологический «компромисс» – чтобы и себя почувствовать лучше за то, что «попытался помочь бедняжке встать на путь истинный», и от обладания телом девушки также полностью не отказываться.
В контексте сэкай-кея такими «старшеклассницами» служат и главная героиня, и все остальные женские персонажи, питающие зачастую необоснованную симпатию к протагонисту. Понятно, что в этом и заключается весь фетиш, но вне оного рассмотрения может возникнуть стойкое ощущение, будто бы сам Мир лишает этих девушек всякой агентности, «принуждая» к «нравоучительному сексу» с героем как к единственному способу обрести душевный покой. Следствием этого, по словам Уно, служит превращение в воображении зрителя недостойного акта «изнасилования» в благородный акт «самопожертвования» – ведь страдания главного героя об измене своей единственной возлюбленной все еще никуда не уходят, но остальным девчонкам уж очень сильно нужен его хуй, поэтому куда ж тут денешься.
Аналогичной логики «фантазии» придерживаются и военные произведения, внешний каскад «лозунгов против войны» которых также зачастую служит просто прикрытием (чтобы не испытывать чувство вины) для желания «изнасиловать», где в рамках военных историй «телом», над которым совершается надругательство, обычно выступает вся «нация».
Таким образом, этика «нежелания причинять боль девушкам, парадоксальным образом оборачивающаяся поиском способа "заставить" их возлежать рядом с героем» также становится важной составляющей фундамента «воображения» сэкай-кея.
Поэтому слово «мир» в сэкай-кее, если попытаться уточнить данные в начале текста определения, имеет следующее двойное значение. С одной стороны, это «внешний мир», медленно движущийся в сторону апокалипсиса, олицетворяющий «неуверенность в завтрашнем дне» японского общества и «некомпетентных взрослых», которые «не способны принять решение» (взять ответственность) для разрешения кризисной ситуации. С другой – «мир внутренний», отображающий отвержение индивидуумом «общества провалившихся взрослых» с замыканием сознания внутри своей «комнаты хикикомори», – поскольку только там, кажется, и можно найти спасение. Поэтому концовки в сэкай-кеях и представляют собой «декларацию о торжестве эскапизма» как у персонажа, так и (по Уно) у самого зрителя, с этим слабым героем себя отождествляющего.
В этом случае аргументация строится на сравнении протагониста сэкай-кея с мужчиной из реального мира, который пользуется платными интимными услугами старшеклассниц (явление «эндзе косай»), после секса с которыми нравоучительно им приговаривая «ты не должна этим заниматься». За счет этого мужчина выстраивает между собой и девушкой защитный психологический «компромисс» – чтобы и себя почувствовать лучше за то, что «попытался помочь бедняжке встать на путь истинный», и от обладания телом девушки также полностью не отказываться.
В контексте сэкай-кея такими «старшеклассницами» служат и главная героиня, и все остальные женские персонажи, питающие зачастую необоснованную симпатию к протагонисту. Понятно, что в этом и заключается весь фетиш, но вне оного рассмотрения может возникнуть стойкое ощущение, будто бы сам Мир лишает этих девушек всякой агентности, «принуждая» к «нравоучительному сексу» с героем как к единственному способу обрести душевный покой. Следствием этого, по словам Уно, служит превращение в воображении зрителя недостойного акта «изнасилования» в благородный акт «самопожертвования» – ведь страдания главного героя об измене своей единственной возлюбленной все еще никуда не уходят, но остальным девчонкам уж очень сильно нужен его хуй, поэтому куда ж тут денешься.
Аналогичной логики «фантазии» придерживаются и военные произведения, внешний каскад «лозунгов против войны» которых также зачастую служит просто прикрытием (чтобы не испытывать чувство вины) для желания «изнасиловать», где в рамках военных историй «телом», над которым совершается надругательство, обычно выступает вся «нация».
Таким образом, этика «нежелания причинять боль девушкам, парадоксальным образом оборачивающаяся поиском способа "заставить" их возлежать рядом с героем» также становится важной составляющей фундамента «воображения» сэкай-кея.
Поэтому слово «мир» в сэкай-кее, если попытаться уточнить данные в начале текста определения, имеет следующее двойное значение. С одной стороны, это «внешний мир», медленно движущийся в сторону апокалипсиса, олицетворяющий «неуверенность в завтрашнем дне» японского общества и «некомпетентных взрослых», которые «не способны принять решение» (взять ответственность) для разрешения кризисной ситуации. С другой – «мир внутренний», отображающий отвержение индивидуумом «общества провалившихся взрослых» с замыканием сознания внутри своей «комнаты хикикомори», – поскольку только там, кажется, и можно найти спасение. Поэтому концовки в сэкай-кеях и представляют собой «декларацию о торжестве эскапизма» как у персонажа, так и (по Уно) у самого зрителя, с этим слабым героем себя отождествляющего.
🔥8😨1
Споры о том, что собой представляет сэкай-кей и можно ли считать его положительным явлением, продолжались все нулевые, однако уже с середины десятилетия направление начало терять актуальность. Основная причина – невозможность сделать историю «длинной» (поскольку сосредоточена на эмоциях героев, а не на внешних событиях), вследствие чего – трудности превращения произведения в крупную прибыльную медиафраншизу. У «большой тройки», например («Голос далекой звезды», «Саикано», «Ирия но Сора»), в основном активе всего по одному фильму/сериалу, 7 томам манги и 4 томам ранобэ соответственно. Поэтому под конец 00-х – начало 10-х сэкай-кей был вынужден интегрироваться с более традиционным «большенарративным» повествованием, что привело к возвращению в истории масштабных баталий, раскрытию тайн мира и смещению фокуса на потребности общества, а не только отдельного индивида («Пламенный взор Шаны», «Магический индекс»).
Поэтому возникновение в культурном дискурсе Японии такого странного неприбыльного явления как сэкай-кей, спустя время через ретроспективу действительно воспринимается как «ошибка». Катастрофы 90-х, проблемы в производстве «Евы», депрессия Анно – никто из зрителей и продюсеров не мог предположить, что последние серии «Евангелиона» вызовут такую встряску в визуальной культуре, а мемное словечко из интернета дотянется до социологов, философов и критиков литературы и анимации.
Самый комичный пример «ошибочного» статуса сэкай-кея описан в книге «Что такое сэкай-кей» [2010] за авторством Кэна Маэдзибы: на киотском фестивале научной фантастики 2004 года во время круглого стола по SF, где присутствовали известные авторы ранобэ и манги, кто-то внезапно заговорил об историях «мирового» типа, однако, как ни странно, ни модератор, ни участники дискуссии, ни зрители так и не смогли дать внятного определения, что же это такое, вызвав, таким образом, в аудитории лишь нередкие нелепые и неловкие смешки.
Несмотря на все это, сэкай-кей оставил огромный след в развитии отаку-культуры, и его влияние по-прежнему ощущается во многих современных произведениях. А сама неразбериха с определением термина и споры о том, насколько такие истории важны для отаку, навсегда останутся самой яркой иллюстрацией «биполярности» этого зыбкого, но значимого культурного феномена.
И теперь наконец, с учетом всего этого контекста, можно поговорить о непосредственном виновнике торжества.
Поэтому возникновение в культурном дискурсе Японии такого странного неприбыльного явления как сэкай-кей, спустя время через ретроспективу действительно воспринимается как «ошибка». Катастрофы 90-х, проблемы в производстве «Евы», депрессия Анно – никто из зрителей и продюсеров не мог предположить, что последние серии «Евангелиона» вызовут такую встряску в визуальной культуре, а мемное словечко из интернета дотянется до социологов, философов и критиков литературы и анимации.
Самый комичный пример «ошибочного» статуса сэкай-кея описан в книге «Что такое сэкай-кей» [2010] за авторством Кэна Маэдзибы: на киотском фестивале научной фантастики 2004 года во время круглого стола по SF, где присутствовали известные авторы ранобэ и манги, кто-то внезапно заговорил об историях «мирового» типа, однако, как ни странно, ни модератор, ни участники дискуссии, ни зрители так и не смогли дать внятного определения, что же это такое, вызвав, таким образом, в аудитории лишь нередкие нелепые и неловкие смешки.
Несмотря на все это, сэкай-кей оставил огромный след в развитии отаку-культуры, и его влияние по-прежнему ощущается во многих современных произведениях. А сама неразбериха с определением термина и споры о том, насколько такие истории важны для отаку, навсегда останутся самой яркой иллюстрацией «биполярности» этого зыбкого, но значимого культурного феномена.
И теперь наконец, с учетом всего этого контекста, можно поговорить о непосредственном виновнике торжества.
👏9🥰2
Что такое «Школьные дни», вы, наверняка, и так знаете, но на всякий случай поясню. Оригинал – визуальная новелла от студии 0verflow, вышедшая в 2005 году и выделявшаяся на рынке большим количеством качественно анимированных сцен. Нас же интересует не сама ВН, а аниме-адаптация, вышедшая летом 2007-го. Она прославилась уже историей о любовном треугольнике между парнем Макото Ито и двумя девушками (Сэкай Сайондзи и Котонохой Кацурой), где протагонист все никак не может определиться, с кем же ему быть, поэтому спит по итогу со всеми подряд, что косвенным образом приводит и к школьному буллингу, и к череде изнасилований, и двум знаменитым убийствам в финале.
Чтобы понять «Школьные дни», нужно учитывать следующее: в сериале огромное количество иронии – начиная с самого названия (юность повседневности, в обоих смыслах следующей фразы «окрашивающаяся кровью»), заканчивая именами каждого из героев.
Имя Макото означает «искренний»/«честный», и, как можно догадаться, не особо сильно вяжется с его поведением и поступками. Имя Котоноха означает «слово»/«язык»/«речь», и здесь ирония заключается в неспособности этой героини построить здоровые отношения как с новоявленным парнем, так и с ребятами в классе. Имя Сэкай означает, кто бы мог подумать, «мир», и в этом случае, как сказано на baidu, интерпретировать его следует примерно следующим образом: «подобно миру снаружи Сэкай сильна и оптимистична, но внутри робка, хрупка и беспомощна».
Но последнего определения, как мне кажется, недостаточно, и далее уже идет моя теория. В основе сэкай-кея лежит история, где парню и девушке, которые любят друг друга, мешает быть вместе «неопределенное состояние мира». В «Школьных днях» парень (Макото) и девушка (Котоноха) в шаблонно-ромкомной форме, заглядываясь друга на друга в электричке по дороге в школу, также взаимно влюбляются, однако «мир» (Сэкай), который этих двоих в начале и свел, ровно также по итогу мешает быть вместе.
Если бы не инициативность Сэкай, Макото и Котоноха, возможно, и дальше наслаждались бы первой нерешительной влюбленностью, украдкой поглядывая друг на друга. Однако прерванный ритуал хранения скрытой фотографии возлюбленной в памяти телефона протагониста нарушил эту идиллию: «мир» свел их вместе «неестественно», руководствуясь старым добрым мотивом: «потому что так интереснее». Именно Сэкай становится спусковым крючком и Адамовым яблоком этой истории, что чуть позже будет дополнительно продемонстрировано через ее лучшую подругу Сэцуну.
Чтобы понять «Школьные дни», нужно учитывать следующее: в сериале огромное количество иронии – начиная с самого названия (юность повседневности, в обоих смыслах следующей фразы «окрашивающаяся кровью»), заканчивая именами каждого из героев.
Имя Макото означает «искренний»/«честный», и, как можно догадаться, не особо сильно вяжется с его поведением и поступками. Имя Котоноха означает «слово»/«язык»/«речь», и здесь ирония заключается в неспособности этой героини построить здоровые отношения как с новоявленным парнем, так и с ребятами в классе. Имя Сэкай означает, кто бы мог подумать, «мир», и в этом случае, как сказано на baidu, интерпретировать его следует примерно следующим образом: «подобно миру снаружи Сэкай сильна и оптимистична, но внутри робка, хрупка и беспомощна».
Но последнего определения, как мне кажется, недостаточно, и далее уже идет моя теория. В основе сэкай-кея лежит история, где парню и девушке, которые любят друг друга, мешает быть вместе «неопределенное состояние мира». В «Школьных днях» парень (Макото) и девушка (Котоноха) в шаблонно-ромкомной форме, заглядываясь друга на друга в электричке по дороге в школу, также взаимно влюбляются, однако «мир» (Сэкай), который этих двоих в начале и свел, ровно также по итогу мешает быть вместе.
Если бы не инициативность Сэкай, Макото и Котоноха, возможно, и дальше наслаждались бы первой нерешительной влюбленностью, украдкой поглядывая друг на друга. Однако прерванный ритуал хранения скрытой фотографии возлюбленной в памяти телефона протагониста нарушил эту идиллию: «мир» свел их вместе «неестественно», руководствуясь старым добрым мотивом: «потому что так интереснее». Именно Сэкай становится спусковым крючком и Адамовым яблоком этой истории, что чуть позже будет дополнительно продемонстрировано через ее лучшую подругу Сэцуну.
❤10🔥1
Макото Ито – обычный японский старшеклассник, «по какой-то причине» невероятно популярный почти у всех школьниц внутри сериала. Олицетворяет собой ту самую «фантазию об изнасиловании», поскольку также не желает видеть в окружающих героинях кого-то помимо «эндзе-косай-старшеклассниц» и, столкнувшись с реальными трудностями в отношениях (стеснительность и недоступность Котонохи, депрессивность и ревность Сэкай), «без слов» переключается на других.
Однако, в отличие от типичного протагониста сэкая-кея, Макото не обладает абсолютно никакой самоосознанностью – теми самыми монологами в голове, которые должны связать воедино сердца персонажа и зрителя: Синдзи все никак не садится в робота, Мадока все никак не становится волшебницей, а Макото Ито все никак не начнет рефлексировать.
При этом Макото, уже подобно герою сэкай-кея, действительно стремится сохранить «бесконечную ромкомную повседневность», не обременяя себя серьезными «мендоксай»-отношениями, просто делает это максимально отвратительным способом. И ровно также в вопросе «общественное или индивидуальное» стремится сохранить второе, однако, опять же, гиперболизируя свой выбор до безответственно «эгоистичного» и буквального «интимного». Последнее, может быть, измениться, но для этого Макото потребуется отыскать свою «идеальную фантазию» – абсолютное воплощение поломанного тела-оружия, которое можно постоянно и комфортно (без «навязанного» чувства вины) «насиловать».
И тут мы должны поговорить про последнюю героиню из троицы – Котоноху. Для описания истории этого персонажа стоит обратиться к культурному «злому близнецу» сэкай-кея – дэнпа-кею, появившемуся примерно в тот же период времени и часто пересекающемуся по культурным элементам с историями «мирового» типа. Дэнпа-кей как жанр сосредоточен на «безумии» и обычно затрагивает темы паранойи, личностных расстройств, парасоциальности и тому подобное. Не секрет, что Котоноха считается одной из «четырех небесных королев яндэрэ», однако «дэнпавость» ее истории определяется не только этим. Одним из ключевых мотивов дэнпа-кея всегда были технологии и их влияние на межличностные отношения, поэтому для понимания важности этой составляющей дискурса необходимо осознать двойственное отношение японцев к техническому прогрессу.
Однако, в отличие от типичного протагониста сэкая-кея, Макото не обладает абсолютно никакой самоосознанностью – теми самыми монологами в голове, которые должны связать воедино сердца персонажа и зрителя: Синдзи все никак не садится в робота, Мадока все никак не становится волшебницей, а Макото Ито все никак не начнет рефлексировать.
При этом Макото, уже подобно герою сэкай-кея, действительно стремится сохранить «бесконечную ромкомную повседневность», не обременяя себя серьезными «мендоксай»-отношениями, просто делает это максимально отвратительным способом. И ровно также в вопросе «общественное или индивидуальное» стремится сохранить второе, однако, опять же, гиперболизируя свой выбор до безответственно «эгоистичного» и буквального «интимного». Последнее, может быть, измениться, но для этого Макото потребуется отыскать свою «идеальную фантазию» – абсолютное воплощение поломанного тела-оружия, которое можно постоянно и комфортно (без «навязанного» чувства вины) «насиловать».
И тут мы должны поговорить про последнюю героиню из троицы – Котоноху. Для описания истории этого персонажа стоит обратиться к культурному «злому близнецу» сэкай-кея – дэнпа-кею, появившемуся примерно в тот же период времени и часто пересекающемуся по культурным элементам с историями «мирового» типа. Дэнпа-кей как жанр сосредоточен на «безумии» и обычно затрагивает темы паранойи, личностных расстройств, парасоциальности и тому подобное. Не секрет, что Котоноха считается одной из «четырех небесных королев яндэрэ», однако «дэнпавость» ее истории определяется не только этим. Одним из ключевых мотивов дэнпа-кея всегда были технологии и их влияние на межличностные отношения, поэтому для понимания важности этой составляющей дискурса необходимо осознать двойственное отношение японцев к техническому прогрессу.
❤8🔥1
С одной стороны, технология выступает орудием убийства людей – от ковровых бомбардировок до ядерной бомбы. С другой – воплощает стремление поколения бэби-бумеров создать высокотехнологичное государство, поддержанное в том числе и отаку первых двух поколений, так страстно увлеченных научной фантастикой. С наступлением эпохи Хэйсей и по мере стихания воспоминаний о Второй мировой войне технофобия переключилась на новую технологию – интернет, – который «заставлял застрявших в сети подростков выбираться на улицы, вооружившись ножами и битами». Еще позднее, с появлением никонико, лайна, твиттера и других социальных платформ «картинка» вновь изменилась: с одной стороны технологии способствовали более активному объединению людей (например, через совместный просмотр виртуальных ютуберов), но с другой – приводили к формированию крайней неуверенности в себе при наблюдении за жизнью селеб, огромной волне интернет-сталкинга и никак не наказуемой интернет-травле. Эта двойственность сохраняется и поныне, и обычно в произведениях на тему «влияния технологий на коммуникацию между людьми» ответ представляется неуверенным (если это, конечно, не «Восточный-"нейросети спасут Японию от безработных"-Эдем»).
И важна эта часть истории не только из-за связи с дэнпой, но и потому, что напрямую повлияла на умирание сэкай-кея. Переход от телевидения к интернету и развитие высокомобильных средств связи привели к тому, что в середине нулевых в Японии вновь изменилась модель потребления медиа – и на этот раз от «базы данных» к восприятию контента как «формы коммуникации». Разумеется, в первую очередь это связывают с социальными проблемами, но в культурном плане такая модель – да и вообще, вся «новая» отаку-культура, – объясняется травмой дискоммуникации, оставленной «Евангелионом» во второй половине 90-х, которую в течение последних десятилетий эта культура все и пытается вылечить: начиная с нитидзе-кея 2000-х, продолжая ияси-кеем 2010-х и заканчивая(?) терапевтическими ромкомами 2020-х.
Следствием же такого потребления становится то, что больше не нужны гайдбуки по описанию «гаек» из «Гандама», а исследовательская и журналистская работа заменяется инфлюэнсерами, трудящимися на рынке мнений. Фокус культуры более направлен не «наружу» (пре-Ева, токусацу и космооперы) и не «вовнутрь» (пост-Ева, сэкай-кей и моэ), а существует исключительно как придаток к «руководству по заведению друзей через интернет» (пост-Харухи, паломничество и косплеи).
И важна эта часть истории не только из-за связи с дэнпой, но и потому, что напрямую повлияла на умирание сэкай-кея. Переход от телевидения к интернету и развитие высокомобильных средств связи привели к тому, что в середине нулевых в Японии вновь изменилась модель потребления медиа – и на этот раз от «базы данных» к восприятию контента как «формы коммуникации». Разумеется, в первую очередь это связывают с социальными проблемами, но в культурном плане такая модель – да и вообще, вся «новая» отаку-культура, – объясняется травмой дискоммуникации, оставленной «Евангелионом» во второй половине 90-х, которую в течение последних десятилетий эта культура все и пытается вылечить: начиная с нитидзе-кея 2000-х, продолжая ияси-кеем 2010-х и заканчивая(?) терапевтическими ромкомами 2020-х.
Следствием же такого потребления становится то, что больше не нужны гайдбуки по описанию «гаек» из «Гандама», а исследовательская и журналистская работа заменяется инфлюэнсерами, трудящимися на рынке мнений. Фокус культуры более направлен не «наружу» (пре-Ева, токусацу и космооперы) и не «вовнутрь» (пост-Ева, сэкай-кей и моэ), а существует исключительно как придаток к «руководству по заведению друзей через интернет» (пост-Харухи, паломничество и косплеи).
❤8🥰1
Возвращаясь, однако, к основной теме отступления, упомянутый «Восточный Эдем» в вопросе влияния технологий на человеческие отношения действительно служит хорошим примером, поскольку и там, и в «Школьных днях» основным технологическим девайсом выступают мобильные телефоны, все также отражающие тему неспособности выстраивать нормальную коммуникацию между подростками.
Телефоны в «Школьных днях» являются маскотами (персонажи постоянно стоят с ними в перебивках внутри эпизодов), несколько раз напрямую упоминаются в качестве символа романтической связи (одинаковые модели для парочек), имеют центральный спотлайт в каждом из эндингов, а сообщения на экранах в конце эпизодов говорят о «to be continued». Общение с Котонохой заканчивается посредством не прямого ответа, а блокировки ее номера. Сцена 30-секундного молчания (будто цитирующая лифт из «Евы»), прерывающаяся длинным сообщением на мобильнике протагониста с предсмертным «сайонара» (последним «прощай»). Наконец, финальный кадр сериала с лежащим под лепестками сакуры телефоном героя – который, словно «труп под ее корнями», подводит мораль всей истории: за всяким красивым (любовная история о юности) скрывается что-то уродливое (страх брать ответственность).
Телефоны в «Школьных днях» являются маскотами (персонажи постоянно стоят с ними в перебивках внутри эпизодов), несколько раз напрямую упоминаются в качестве символа романтической связи (одинаковые модели для парочек), имеют центральный спотлайт в каждом из эндингов, а сообщения на экранах в конце эпизодов говорят о «to be continued». Общение с Котонохой заканчивается посредством не прямого ответа, а блокировки ее номера. Сцена 30-секундного молчания (будто цитирующая лифт из «Евы»), прерывающаяся длинным сообщением на мобильнике протагониста с предсмертным «сайонара» (последним «прощай»). Наконец, финальный кадр сериала с лежащим под лепестками сакуры телефоном героя – который, словно «труп под ее корнями», подводит мораль всей истории: за всяким красивым (любовная история о юности) скрывается что-то уродливое (страх брать ответственность).
🔥7
Но главным воплощением всей этой темы становится Котоноха – бедная и несчастная героиня сэкай-кея. Поскольку ее имя, вспоминаем, буквально переводится как «речь», то проблема с коммуникацией у нее наиболее острая. Еще в начале истории нам рассказывают, что у нее не получается выстроить хоть сколько-то здоровые отношения с одноклассниками, поэтому в тот закадровый момент, когда Сэкай с ней дружится, а Макото совершает признание, в ее жизни появляется свет надежды. Однако из-за настаивающего темпа протагониста она не способна сходу ответить на непредъявленные требования, из-за чего в итоге и «ранит его нежную душу». В дальнейшем к этому подключатся буллинг, изнасилование и предательство, вследствие чего Котоноха сойдет с ума и окончательно потеряет способность «разговаривать». И сериал это продемонстрирует через связь с «недоступным абонентом» Макото – словно репетицией перед деменцией – напоминающей образ старшей сестры Ивакуры из «Лэйн», когда та точно также «сломалась».
И именно в таком виде, после того, как Макото теряет весь свой «гарем», Котоноха и становится для него «идеальной фантазией» – поломанным телом, которое, чтобы с ним не случилось, навсегда останется «твоим». Оказавшись на грани собственной «катастрофы», Макото Ито встречает столь желанную и долгожданную «безусловную любовь», и впервые за все аниме демонстрирует зрителям свои «true tears».
Осознав свои чувства протагонист говорит героине, что любит ее, тем самым превращая ненадолго Котоноху снова в «человека». А сам же уже в следующем (последнем) эпизоде впервые с начала сериала дает нам послушать свой внутренний голос – тот самый рефлексирующий монолог протагониста сэкай-кея о памяти, эгоизме и прочем. Ничего не скажешь, подоспел ровно вовремя, – Мадока и Синдзи бы им гордились.
И именно в таком виде, после того, как Макото теряет весь свой «гарем», Котоноха и становится для него «идеальной фантазией» – поломанным телом, которое, чтобы с ним не случилось, навсегда останется «твоим». Оказавшись на грани собственной «катастрофы», Макото Ито встречает столь желанную и долгожданную «безусловную любовь», и впервые за все аниме демонстрирует зрителям свои «true tears».
Осознав свои чувства протагонист говорит героине, что любит ее, тем самым превращая ненадолго Котоноху снова в «человека». А сам же уже в следующем (последнем) эпизоде впервые с начала сериала дает нам послушать свой внутренний голос – тот самый рефлексирующий монолог протагониста сэкай-кея о памяти, эгоизме и прочем. Ничего не скажешь, подоспел ровно вовремя, – Мадока и Синдзи бы им гордились.
❤6🔥2
Котоноха же, пройдя «войну», не просто возвращает способность «коммуницировать», но и становится в этом гораздо более эффективной. На самом деле это наблюдалось и в течение самого сериала: несмотря на постоянные оскорбления и унижения, она находила силы отвечать на нападки и каждый день приходила в школу. А после воссоединения с Макото в том числе поняла, на каком «языке» надо говорить с ним, проиллюстрировав таким образом свою «эволюцию» от скромного поцелуя в щечку из начальных эпизодов до страстного французского засоса «на глазах у бывшей» в финале.
Таким образом, ирония под конец истории немного спадает, и почти каждый из героев начинает соответствовать своему имени. Осталась лишь Сэкай. Чтобы дополнительно утвердить ее роль, потребуется вспомнить уже упомянутую Сэцуну Киёру – лучшую подругу «мира». По ходу сюжета раскроется, что Сэцуна тоже внезапно любила Макото, а Сэкай, как оказывается, раз за разом повторяла один и тот же паттерн: сначала способствовала сближению героя и героини, после чего решала отобрать у последней счастье. Только в отличие от кейса с Котонохой, в этот раз Сэцуна действительно пожертвовала своей любовью ради «мира», позволив в том числе Макото изнасиловать себя в обмен на обещание не бросить Сэкай. Правда жертва эта оказалось недолговечной, что, впрочем, опять же, иронично соответствует значению ее имени («мгновение»), связанного в том числе с довольно непродолжительным временем нахождения этой героини рядом с подругой (из-за переезда во Францию).
И теперь возвращаемся к Сэкай и вспоминаем значение слова «мир» в названии термина сэкай-кей. С одной стороны, именно она делает историю «интересной»: из-за незрелости и нерешительности Сэкай игнорирует чувства Сэцуны и закрывает глаза на травлю Котонохи со стороны других девушек, пассивно-агрессивно приводя сюжет к финальному кризису – первому убийству, которое также совершит она. С другой, – Сэкай представляет собой воплощение модели «хикикомори» из размышлений Уно, поскольку, в отличие от Котонохи, при любой стрессовой ситуации из-за нестабильного психического состояния, она запирается дома, боясь по нескольку дней выйти наружу, и использует для связи с окружающими все те же «радиоволны».
А потом она беременеет, и Котоноха ее убивает.
Таким образом, ирония под конец истории немного спадает, и почти каждый из героев начинает соответствовать своему имени. Осталась лишь Сэкай. Чтобы дополнительно утвердить ее роль, потребуется вспомнить уже упомянутую Сэцуну Киёру – лучшую подругу «мира». По ходу сюжета раскроется, что Сэцуна тоже внезапно любила Макото, а Сэкай, как оказывается, раз за разом повторяла один и тот же паттерн: сначала способствовала сближению героя и героини, после чего решала отобрать у последней счастье. Только в отличие от кейса с Котонохой, в этот раз Сэцуна действительно пожертвовала своей любовью ради «мира», позволив в том числе Макото изнасиловать себя в обмен на обещание не бросить Сэкай. Правда жертва эта оказалось недолговечной, что, впрочем, опять же, иронично соответствует значению ее имени («мгновение»), связанного в том числе с довольно непродолжительным временем нахождения этой героини рядом с подругой (из-за переезда во Францию).
И теперь возвращаемся к Сэкай и вспоминаем значение слова «мир» в названии термина сэкай-кей. С одной стороны, именно она делает историю «интересной»: из-за незрелости и нерешительности Сэкай игнорирует чувства Сэцуны и закрывает глаза на травлю Котонохи со стороны других девушек, пассивно-агрессивно приводя сюжет к финальному кризису – первому убийству, которое также совершит она. С другой, – Сэкай представляет собой воплощение модели «хикикомори» из размышлений Уно, поскольку, в отличие от Котонохи, при любой стрессовой ситуации из-за нестабильного психического состояния, она запирается дома, боясь по нескольку дней выйти наружу, и использует для связи с окружающими все те же «радиоволны».
А потом она беременеет, и Котоноха ее убивает.
❤7🔥2
Перед тем, как перейти к тому, что в этом контексте означает «гибель мира», следует понимать, что семиотика «Школьных дней» аналогична историям «мирового» типа, однако используются эти элементы для намеренного поиска внутренних противоречий внутри самого жанра. Протагонист влюблен в Котоноху, однако из-за того, что она постоянно «где-то далеко» – то в студсовете, то приглядывая за «комнатой отдыха», то даже, черт побери, в другом классе(!!!) – он в конце концов переключается на других «успокоителей», но все-равно продолжает ей сопереживать: помогает подняться после падения, заведет разговор в поезде после того, как та улицезрела измену, и даже поможет донести мусор до помойной кучи долгой дорогой в 5 метров. Хотя ее «дальность» все-равно останется непреодолимым барьером для сердца героя. Котоноха же, как уже отмечалось, проходит через «войну с социумом», превращаясь в яндере-машину для убийств, и даже защищает (пусть и мертвого) протагониста от столь нежеланного им ребенка в финале.
В японоязычном интернете можно встретить комментарии о том, что «"Школьные дни" – это одна большая насмешка над сэкай-кеем» и сверху я ровно это и продемонстрировал, но, как мне все-таки кажется, подобные заявления немного, но преуменьшают достоинства этого сериала. Очевидно, что «Школьные дни» не просто высмеивают клише сэкай-кея, но и (осознанно или нет) пропускают их через призму критики Уно. Будет ли подросток все время погружен в рефлексию, когда каждый встречный предлагает ему перепихон? Конечно нет, отвечают «Школьные дни», – главным приоритетом поколения является создание связей близких только по «телу» и к чувствам друг друга полностью равнодушных. Освобождает ли секс с протагонистом героинь от их внутренней боли? Нет – они либо развлекаются с ним по прихоти, либо искренне верят, что станут для него «особенной». Способна ли героиня, прошедшая «войну», пожертвовать собой ради «мира-общества»? Нет – под давлением буллинга и психологического насилия она сломается, потеряет рассудок и превратиться в того, кто готов и младенца убить ради возлюбленного. И, наконец, могут ли подростки вести себя адекватно в мире, где взрослых как образцов для подражания попросту нет (за весь сериал нам не показывают в лицо ни одного взрослого персонажа)? Ответ, думаю, ясен.
В японоязычном интернете можно встретить комментарии о том, что «"Школьные дни" – это одна большая насмешка над сэкай-кеем» и сверху я ровно это и продемонстрировал, но, как мне все-таки кажется, подобные заявления немного, но преуменьшают достоинства этого сериала. Очевидно, что «Школьные дни» не просто высмеивают клише сэкай-кея, но и (осознанно или нет) пропускают их через призму критики Уно. Будет ли подросток все время погружен в рефлексию, когда каждый встречный предлагает ему перепихон? Конечно нет, отвечают «Школьные дни», – главным приоритетом поколения является создание связей близких только по «телу» и к чувствам друг друга полностью равнодушных. Освобождает ли секс с протагонистом героинь от их внутренней боли? Нет – они либо развлекаются с ним по прихоти, либо искренне верят, что станут для него «особенной». Способна ли героиня, прошедшая «войну», пожертвовать собой ради «мира-общества»? Нет – под давлением буллинга и психологического насилия она сломается, потеряет рассудок и превратиться в того, кто готов и младенца убить ради возлюбленного. И, наконец, могут ли подростки вести себя адекватно в мире, где взрослых как образцов для подражания попросту нет (за весь сериал нам не показывают в лицо ни одного взрослого персонажа)? Ответ, думаю, ясен.
🔥8😭1