Уже из названия моего канала понятно, какую архитектуру я люблю больше всего.
Повалы, охлупени, взвозы и наличники мне много милее портиков и балюстрад. Избы — настоящий архитектурный фольклор, одновременно типовой и глубоко индивидуальный.
Благодаря Фолк-кемпу снова оказался на Русском Севере, в этом избовом раю, где иной крестьянский дом был больше и богаче среднерусской помещечьей усадьбы. Только теперь эти деревянные исполины в моей голове обрели голос: три дня мы пели и плясали под народные песни. Расскажу позже подробнее, а пока просто полюбуйтесь!
Повалы, охлупени, взвозы и наличники мне много милее портиков и балюстрад. Избы — настоящий архитектурный фольклор, одновременно типовой и глубоко индивидуальный.
Благодаря Фолк-кемпу снова оказался на Русском Севере, в этом избовом раю, где иной крестьянский дом был больше и богаче среднерусской помещечьей усадьбы. Только теперь эти деревянные исполины в моей голове обрели голос: три дня мы пели и плясали под народные песни. Расскажу позже подробнее, а пока просто полюбуйтесь!
👍19
Мопед и вопросы прикладной социологии
-----
Мопед! Главный символ престижа в обществе деревенских подростков. Когда-то именно он научил меня теории социального статуса и фреймов, без всяких Веберов и Гофманов.
С началом летних каникул каждый год плацкартный поезд транспонировал меня в радикально другой фрейм: в деревню!
Все городские статусы и иерархии внезапно обнулялись. В новом фрейме никому не было дело ни до нового телефона, ни до стильных шмоток, ни до просмотренных фильмов и компьютерных игр. Твое место на социальной шкале определял ОН. Вот так дискретно: есть мопед - ты крут! Нет мопеда - извини.
Здесь были определенные лайфхаки: можно было сымитировать символ престижа, запихнув пластиковую бутылку в колесо велосипеда. Велосипед тогда издавал рычащий звук, почти как у мотора, и издалека могло показаться, что ты едешь на мопеде. Реальных носителей престижа этим было, конечно, не убедить, и я твердо решал: буду копить на мопед!
Но каникулы заканчивались, я возвращался в город, и в этом фрейме мопед как символ статуса переставал существовать. Поэтому накопленные в городе деньги я тратил на городские же символы детского престижа, например, mp3 плеер, или КПК. О том, что я хотел купить мопед, я вспоминал лишь следующим летом, уже в деревне, без денег.
Так у меня никогда и не появилось мопеда. И вроде это ничего, ведь в иерархию деревенских подростков мне тоже больше никогда не вернуться.
Но вот что меня гложет: прочитай мне кто в пятом классе Гофмана с Вебером, как бы я изменил свое поведение? Не участвовал бы вообще в этой гонке за статус, презрев иерархию? Или наоборот, включился бы в неё во всеоружии, и всё-таки заполучил бы символ престижа? Или бы вообще ничего не изменилось (кроме статуса душнилы)?
-----
Мопед! Главный символ престижа в обществе деревенских подростков. Когда-то именно он научил меня теории социального статуса и фреймов, без всяких Веберов и Гофманов.
С началом летних каникул каждый год плацкартный поезд транспонировал меня в радикально другой фрейм: в деревню!
Все городские статусы и иерархии внезапно обнулялись. В новом фрейме никому не было дело ни до нового телефона, ни до стильных шмоток, ни до просмотренных фильмов и компьютерных игр. Твое место на социальной шкале определял ОН. Вот так дискретно: есть мопед - ты крут! Нет мопеда - извини.
Здесь были определенные лайфхаки: можно было сымитировать символ престижа, запихнув пластиковую бутылку в колесо велосипеда. Велосипед тогда издавал рычащий звук, почти как у мотора, и издалека могло показаться, что ты едешь на мопеде. Реальных носителей престижа этим было, конечно, не убедить, и я твердо решал: буду копить на мопед!
Но каникулы заканчивались, я возвращался в город, и в этом фрейме мопед как символ статуса переставал существовать. Поэтому накопленные в городе деньги я тратил на городские же символы детского престижа, например, mp3 плеер, или КПК. О том, что я хотел купить мопед, я вспоминал лишь следующим летом, уже в деревне, без денег.
Так у меня никогда и не появилось мопеда. И вроде это ничего, ведь в иерархию деревенских подростков мне тоже больше никогда не вернуться.
Но вот что меня гложет: прочитай мне кто в пятом классе Гофмана с Вебером, как бы я изменил свое поведение? Не участвовал бы вообще в этой гонке за статус, презрев иерархию? Или наоборот, включился бы в неё во всеоружии, и всё-таки заполучил бы символ престижа? Или бы вообще ничего не изменилось (кроме статуса душнилы)?
👍19
Особенности туристического взгляда, или почему вам могло показаться, что я “люблю” Россию и “не люблю” Израиль
________
Те, кто следит за мной в сториз инстаграма (кстати, подписывайтесь https://www.instagram.com/gavrsfate/), могли заметить, как отличается тональность моих путевых заметок из путешествий по Израилю и по России. Казалось бы, туристический взгляд мой остается неизменным: в новом месте меня интересуют прежде всего история и культура (архитектура главным образом). Однако в случае Израиля путевые заметки пронизаны критической рефлексией, а в случае России — теплым чувствованием. Пытаясь объяснить себе самого себя, я сформулировал два важных фактора, определяющих специфику моего взгляда на место: позиция наблюдателя и глубина истории.
1. Во-первых, позиция по отношению к месту, определяющая возможность любви. Да, условные Боровичи для меня настолько же новы, как условная Рамла. Но на Боровичи я все равно смотрю изнутри, ощущая себя частью общего с этим городом культурного пространства. Та безусловная любовь, которая существует к себе, распространяется и на свою культуру, и на город, который её выражает. Но какую культуру я могу считать своей? Ту, в которой вырос, провел детство и юность, сформировался как личность: следовательно, любое место в мире я буду соотносить с ней, проводя параллели и присваивая, если обнаруживаются сходства. Так между новым местом и мной возникает любовь: к ложному воспоминанию, к асоцицации.
Разумеется, это присвоение часто строится на иллюзии: связь между деревянными домами на улице Боровичей и избой моей бабушки может быть надуманной, но с детства закрепленный в сознании символ наличника на окне действует безотказно. С Рамлой же все иначе — город совершенно другой культуры не подлежит присвоению. Здесь неоткуда взяться той безусловной любви: ты смотришь на него с жаждой познать, понять, с интересом, но извне. А любовь извне невозможна. Чтобы присвоить Рамлу, я должен прожить в Израиле некоторый достаточно долгий срок, его культура должна оставить во мне след, изменить меня, должна возникнуть сама возможность ассоциации Рамлы с чем-то родным. А пока что мой взгляд на нее извне чист и свободен от ложных воспоминаний.
2. В таком внешнем взгляде на самом деле гораздо больше объективности и непредвзятости: свободный от любви, он открывает пространство для рефлексии. И это накладывается на второе отличие — глубина истории, определяющая возможность этической оценки.
Любое государство есть продукт насилия. История практически любого места полна крови. Тем не менее, в одних местах это произошло очень давно, а в каких-то — совсем только что, или происходит прямо сейчас. Срок этой исторической глубины чрезвычайно важен, поскольку он связан с возможностью этических оценок: мы все живем в мире победившей кантианской этики, просвещенческой морали.
Жестокое покорение Новгорода Москвой, как и вся древняя история средневековой Руси, случилась задолго до Канта, и ее невозможно оценивать с позиций современной этики. Приезжая в Боровичи, и читая, как московские князья в XV веке разоряли эти места, меня не наполняет праведный гнев, это читается как захватывающее фентези. Прошло так много лет, что ни жертвы, ни насильника больше не осталось как субъектов, а значит, мне некому сочувствовать и некого осуждать — эмпатия не включается, и история города предстает лишь в образе интересной сказки.
Чем “моложе” история места — тем более возможно ее восприятие в этических категориях. Разорение арабской Рамлы израильской армией произошло только что, спустя два века после Канта, и жертва, и насильник в этом сюжете живы до сих пор как субъекты. История эта воспринимается не как сюжет фентези, а как сюжет криминальной сводки: я начинаю сочувствовать палестинским беженцам и осуждать армию еврейского государства. История города наполняется для меня политической критичностью.
________
Те, кто следит за мной в сториз инстаграма (кстати, подписывайтесь https://www.instagram.com/gavrsfate/), могли заметить, как отличается тональность моих путевых заметок из путешествий по Израилю и по России. Казалось бы, туристический взгляд мой остается неизменным: в новом месте меня интересуют прежде всего история и культура (архитектура главным образом). Однако в случае Израиля путевые заметки пронизаны критической рефлексией, а в случае России — теплым чувствованием. Пытаясь объяснить себе самого себя, я сформулировал два важных фактора, определяющих специфику моего взгляда на место: позиция наблюдателя и глубина истории.
1. Во-первых, позиция по отношению к месту, определяющая возможность любви. Да, условные Боровичи для меня настолько же новы, как условная Рамла. Но на Боровичи я все равно смотрю изнутри, ощущая себя частью общего с этим городом культурного пространства. Та безусловная любовь, которая существует к себе, распространяется и на свою культуру, и на город, который её выражает. Но какую культуру я могу считать своей? Ту, в которой вырос, провел детство и юность, сформировался как личность: следовательно, любое место в мире я буду соотносить с ней, проводя параллели и присваивая, если обнаруживаются сходства. Так между новым местом и мной возникает любовь: к ложному воспоминанию, к асоцицации.
Разумеется, это присвоение часто строится на иллюзии: связь между деревянными домами на улице Боровичей и избой моей бабушки может быть надуманной, но с детства закрепленный в сознании символ наличника на окне действует безотказно. С Рамлой же все иначе — город совершенно другой культуры не подлежит присвоению. Здесь неоткуда взяться той безусловной любви: ты смотришь на него с жаждой познать, понять, с интересом, но извне. А любовь извне невозможна. Чтобы присвоить Рамлу, я должен прожить в Израиле некоторый достаточно долгий срок, его культура должна оставить во мне след, изменить меня, должна возникнуть сама возможность ассоциации Рамлы с чем-то родным. А пока что мой взгляд на нее извне чист и свободен от ложных воспоминаний.
2. В таком внешнем взгляде на самом деле гораздо больше объективности и непредвзятости: свободный от любви, он открывает пространство для рефлексии. И это накладывается на второе отличие — глубина истории, определяющая возможность этической оценки.
Любое государство есть продукт насилия. История практически любого места полна крови. Тем не менее, в одних местах это произошло очень давно, а в каких-то — совсем только что, или происходит прямо сейчас. Срок этой исторической глубины чрезвычайно важен, поскольку он связан с возможностью этических оценок: мы все живем в мире победившей кантианской этики, просвещенческой морали.
Жестокое покорение Новгорода Москвой, как и вся древняя история средневековой Руси, случилась задолго до Канта, и ее невозможно оценивать с позиций современной этики. Приезжая в Боровичи, и читая, как московские князья в XV веке разоряли эти места, меня не наполняет праведный гнев, это читается как захватывающее фентези. Прошло так много лет, что ни жертвы, ни насильника больше не осталось как субъектов, а значит, мне некому сочувствовать и некого осуждать — эмпатия не включается, и история города предстает лишь в образе интересной сказки.
Чем “моложе” история места — тем более возможно ее восприятие в этических категориях. Разорение арабской Рамлы израильской армией произошло только что, спустя два века после Канта, и жертва, и насильник в этом сюжете живы до сих пор как субъекты. История эта воспринимается не как сюжет фентези, а как сюжет криминальной сводки: я начинаю сочувствовать палестинским беженцам и осуждать армию еврейского государства. История города наполняется для меня политической критичностью.
👍17👎2
Из израильских путевых заметок иногда сквозит злость и холод, из российских — любовь и тепло. Такая вот разница моего туристического взгляда: извне на молодые города, и изнутри — на древние. Очень субъективная, но я надеюсь, понятная. Порассуждать о других состояниях туристического взгляда (извне на древний город, изнутри на молодой) тоже интересно, но в другой раз.
(Это иллюстрация к посту выше про туристический взгляд ∆∆∆)
(Это иллюстрация к посту выше про туристический взгляд ∆∆∆)
👍5👎1
Этнические маркеры в архитектуре, или встречаются как-то финн с армянином
----
Эти два здания идеально подтверждают инструменталистскую теорию этничности, согласно которой национальность — не только культурные установки, и не столько наследуемые отличительные черты — это ситуативная роль, которую человек играет для достижения своих целей.
Через минималистичный фасад жилого комплекса Айно (Тикконен, 2014 г.) застройщик YIT мобилизует "финскость" как продающий набор символов. Для петербуржца начала десятых это синоним качества и стиля.
Через обшивку из красного туфа (2022 г.) владелец этого продуктового мобилизует “армянскость” как инструмент узнавания для армянской диаспоры Петербурга. Расположенный рядом с армянским кладбищем и храмом, магазинчик своим фасадом явно подмигивает именно их посетителям “заходи, брат”.
И наверняка в этом ЖК живёт, идентифицируясь с финской утопией, какой-нибудь петербуржец, кто ходит за продуктами в этот армянский ларёк, идентифицируясь с культурой своих ереванских предков.
----
Эти два здания идеально подтверждают инструменталистскую теорию этничности, согласно которой национальность — не только культурные установки, и не столько наследуемые отличительные черты — это ситуативная роль, которую человек играет для достижения своих целей.
Через минималистичный фасад жилого комплекса Айно (Тикконен, 2014 г.) застройщик YIT мобилизует "финскость" как продающий набор символов. Для петербуржца начала десятых это синоним качества и стиля.
Через обшивку из красного туфа (2022 г.) владелец этого продуктового мобилизует “армянскость” как инструмент узнавания для армянской диаспоры Петербурга. Расположенный рядом с армянским кладбищем и храмом, магазинчик своим фасадом явно подмигивает именно их посетителям “заходи, брат”.
И наверняка в этом ЖК живёт, идентифицируясь с финской утопией, какой-нибудь петербуржец, кто ходит за продуктами в этот армянский ларёк, идентифицируясь с культурой своих ереванских предков.
👍15
Мегалитические избы Микронезии
-----
А может, в русле популярных нынче тенденций, нам пора пересмотреть исторический фундамент русской архитектуры? И правда, далась нам эта загнившая Византия! Все-таки, центральный элемент русского зодчества — никакая не колонна, а бревно. Мы всё пытаемся найти связь с культурой, строившей портики и перистили, но это ведь никогда не было близко славянским племенам: наши предки возводили срубы, а не колоннады.
А вдруг наши корни — на островах Микронезии? Встречайте, мегалитическое городище Нан-Мадол. Эти структуры представляют собой, по-сути, срубы в реж. Вот только вместо брёвен в этих срубах — базальтовые колонны вулканического происхождения.
Весьма вероятно, что конструктив этих сооружений был заимствован из деревянного строительства: еще Витрувий описал именно такое устройство сруба, в котором бревна складывались друг на друга, а промежутки заполнялись камнями, щепками и глиной. А мы с вами знаем, кто лучше всех преуспел в срубостроительстве…
Да, микронезийцы — мы!
-----
А может, в русле популярных нынче тенденций, нам пора пересмотреть исторический фундамент русской архитектуры? И правда, далась нам эта загнившая Византия! Все-таки, центральный элемент русского зодчества — никакая не колонна, а бревно. Мы всё пытаемся найти связь с культурой, строившей портики и перистили, но это ведь никогда не было близко славянским племенам: наши предки возводили срубы, а не колоннады.
А вдруг наши корни — на островах Микронезии? Встречайте, мегалитическое городище Нан-Мадол. Эти структуры представляют собой, по-сути, срубы в реж. Вот только вместо брёвен в этих срубах — базальтовые колонны вулканического происхождения.
Весьма вероятно, что конструктив этих сооружений был заимствован из деревянного строительства: еще Витрувий описал именно такое устройство сруба, в котором бревна складывались друг на друга, а промежутки заполнялись камнями, щепками и глиной. А мы с вами знаем, кто лучше всех преуспел в срубостроительстве…
Да, микронезийцы — мы!
👍13
Если вы сегодня в самом городском городе России, несравненном Екатеринбурге — приходите послушать нас с Даней про капром! В 12:10 на ВИЗе
👍5