Амальрик и "Березка"
В 1969 году в Амстердаме вышло небольшое, но громкое эссе советского диссидента Андрея Амальрика — «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». В этой работе, наполненной холодным рационализмом и едкой иронией, он предсказывал скорую гибель советской системы — задолго до того, как в реальности начались её последние судороги.
К тому моменту Амальрик уже несколько лет числился в стане «неблагонадёжных»: он был арестован за «антисоветскую деятельность», отбывал ссылку в Сибири, но после освобождения не отказался от своего пути. Рукопись эссе, написанную им в Москве, удалось тайно переправить на Запад — через цепочку доверенных лиц и иностранцев, рисковавших не меньше самого автора.
Парадоксально, но система, которую Амальрик столь смело критиковал, позволила ему — пусть и косвенно — извлечь из этого выгоду. За публикацию эссе на Западе он получил гонорар от иностранного издательства, а затем обменял его в Москве на специальные сертификаты «Внешпосылторга» — суррогат валюты, официально разрешённый для «доверенных» граждан. Эти бумаги открывали двери в валютные магазины «Берёзка» — витрины советской мечты, где продавались импортные деликатесы, одежда и техника, недоступные обычным советским людям.
#ссср
В 1969 году в Амстердаме вышло небольшое, но громкое эссе советского диссидента Андрея Амальрика — «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?». В этой работе, наполненной холодным рационализмом и едкой иронией, он предсказывал скорую гибель советской системы — задолго до того, как в реальности начались её последние судороги.
К тому моменту Амальрик уже несколько лет числился в стане «неблагонадёжных»: он был арестован за «антисоветскую деятельность», отбывал ссылку в Сибири, но после освобождения не отказался от своего пути. Рукопись эссе, написанную им в Москве, удалось тайно переправить на Запад — через цепочку доверенных лиц и иностранцев, рисковавших не меньше самого автора.
Парадоксально, но система, которую Амальрик столь смело критиковал, позволила ему — пусть и косвенно — извлечь из этого выгоду. За публикацию эссе на Западе он получил гонорар от иностранного издательства, а затем обменял его в Москве на специальные сертификаты «Внешпосылторга» — суррогат валюты, официально разрешённый для «доверенных» граждан. Эти бумаги открывали двери в валютные магазины «Берёзка» — витрины советской мечты, где продавались импортные деликатесы, одежда и техника, недоступные обычным советским людям.
#ссср
👍10❤1😁1
Мария Монгольская
Мария Палеологина, незаконнорожденная дочь византийского императора Михаила VIII Палеолога, стала одной из самых колоритных фигур XIII века — мостом между христианским Востоком и властью монголов. Её жизнь была насыщена превратностями и великими решениями.
В 1265 году, когда византийский император искал союз с Ильханатом, чтобы противостоять угрозам на западе и востоке, Мария была отправлена на Восток обрученой с ханом Хулагу. Однако Хулагу умер до её прибытия. Вскоре после этого она стала женой его сына, Абаги Хана, и получила титул Despina Khatun — «госпожа», знак уважения, которым монголы обозначали её статус.
На дворе Абаги Мария пользовалась значительным влиянием не столько как политик, сколько как защитница христианских общин: она выступала посредником между византийцами и монголами, оказывала благотворительность, поддерживала духовенство.
Когда Абага умер в 1282 году, Мария вернулась в Константинополь. Здесь она избрала монашество под именем «Мелания», заложив в городе монастырь Богородицы Панайотиссы, который со временем стал известен как «Панагия Мухлиотисса» — церковь, которую народ обычно называет «Марией Монгольской».
Она не была канонизирована, но её имя пользуется глубокой народной почтительностью. В храме Панайотиссы она считается основательницей (ktetorissa), восстановительницей комплекса, жертвовательницей земель, ценной утвари и манускриптов. Её образ запечатлён мозаикой в монастыре Хора, где она изображена как монахиня Мелания.
#византия
Мария Палеологина, незаконнорожденная дочь византийского императора Михаила VIII Палеолога, стала одной из самых колоритных фигур XIII века — мостом между христианским Востоком и властью монголов. Её жизнь была насыщена превратностями и великими решениями.
В 1265 году, когда византийский император искал союз с Ильханатом, чтобы противостоять угрозам на западе и востоке, Мария была отправлена на Восток обрученой с ханом Хулагу. Однако Хулагу умер до её прибытия. Вскоре после этого она стала женой его сына, Абаги Хана, и получила титул Despina Khatun — «госпожа», знак уважения, которым монголы обозначали её статус.
На дворе Абаги Мария пользовалась значительным влиянием не столько как политик, сколько как защитница христианских общин: она выступала посредником между византийцами и монголами, оказывала благотворительность, поддерживала духовенство.
Когда Абага умер в 1282 году, Мария вернулась в Константинополь. Здесь она избрала монашество под именем «Мелания», заложив в городе монастырь Богородицы Панайотиссы, который со временем стал известен как «Панагия Мухлиотисса» — церковь, которую народ обычно называет «Марией Монгольской».
Она не была канонизирована, но её имя пользуется глубокой народной почтительностью. В храме Панайотиссы она считается основательницей (ktetorissa), восстановительницей комплекса, жертвовательницей земель, ценной утвари и манускриптов. Её образ запечатлён мозаикой в монастыре Хора, где она изображена как монахиня Мелания.
#византия
👍11🔥4❤1
Инженер и его идея
В 1950-х годах советский инженер Петр Михайлович Борисов предложил амбициозный проект, который мог бы кардинально изменить климат Северного полушария. Его идея заключалась в том, чтобы перекрыть Берингов пролив гигантской дамбой, заблокировав путь холодным тихоокеанским течениям и, наоборот, открыв дорогу теплым атлантическим водам. Таким образом, он надеялся значительно потеплить Сибирь и Дальний Восток, сделав их пригодными для комфортной жизни и сельского хозяйства.
Одной лишь дамбой Борисов не ограничивался. Он также предлагал установить мощные насосы, которые должны были перекачивать поверхностные арктические воды в Тихий океан. Для их работы он планировал построить семь атомных электростанций, что, по его расчетам, обеспечило бы достаточное энергоснабжение для столь масштабного проекта.
Основа теоретических предположений Борисова заключалась в гипотезе, что в древности климат Сибири был намного теплее. Он считал, что его проект позволит вернуть эти условия, избавив регион от суровых морозов. Подобные идеи не были редкостью в середине XX века, когда вера в технический прогресс вдохновляла ученых и инженеров на самые смелые эксперименты с природой.
Грандиозный замысел, Борисова не получил широкой поддержки. Причин этому было несколько. Во-первых, масштаб и стоимость реализации были колоссальными, а научная обоснованность проекта вызывала сомнения. Во-вторых, даже если бы он был осуществлен, его последствия могли оказаться непредсказуемыми, начиная от изменения океанских течений и заканчивая глобальными климатическими потрясениями.
#историяодногочеловека
В 1950-х годах советский инженер Петр Михайлович Борисов предложил амбициозный проект, который мог бы кардинально изменить климат Северного полушария. Его идея заключалась в том, чтобы перекрыть Берингов пролив гигантской дамбой, заблокировав путь холодным тихоокеанским течениям и, наоборот, открыв дорогу теплым атлантическим водам. Таким образом, он надеялся значительно потеплить Сибирь и Дальний Восток, сделав их пригодными для комфортной жизни и сельского хозяйства.
Одной лишь дамбой Борисов не ограничивался. Он также предлагал установить мощные насосы, которые должны были перекачивать поверхностные арктические воды в Тихий океан. Для их работы он планировал построить семь атомных электростанций, что, по его расчетам, обеспечило бы достаточное энергоснабжение для столь масштабного проекта.
Основа теоретических предположений Борисова заключалась в гипотезе, что в древности климат Сибири был намного теплее. Он считал, что его проект позволит вернуть эти условия, избавив регион от суровых морозов. Подобные идеи не были редкостью в середине XX века, когда вера в технический прогресс вдохновляла ученых и инженеров на самые смелые эксперименты с природой.
Грандиозный замысел, Борисова не получил широкой поддержки. Причин этому было несколько. Во-первых, масштаб и стоимость реализации были колоссальными, а научная обоснованность проекта вызывала сомнения. Во-вторых, даже если бы он был осуществлен, его последствия могли оказаться непредсказуемыми, начиная от изменения океанских течений и заканчивая глобальными климатическими потрясениями.
#историяодногочеловека
❤10💯7
Павлином в Средние века не удивить
Павлин — птица, сверкающая всеми красками света, — вошёл в европейскую жизнь как символ восточной роскоши и земного великолепия. Его путь начался далеко оттуда, где звенели шпоры рыцарей и трещали очаги феодальных замков. Родиной павлина была Индия — страна, где эти гордые создания с незапамятных времён жили бок о бок с человеком, украшали сады царей и ступени храмов, служили земным воплощением небесной красоты.
Через Средиземноморье павлины попали в Европу ещё в античности: римляне держали их ради красоты, ради престижа, а иногда — ради стола. Когда же на обломках Римской империи поднимались новые варварские королевства, павлиня мода не угасла. Кости этой экзотической птицы археологи находят даже в погребальной ладье викинга IX века, раскопанной под Осло — красноречивое свидетельство того, что даже суровые северяне не устояли перед восточным великолепием.
В Англии же владение павлинами стало признаком благородного поместья. Средневековые агрономические трактаты предписывали содержать хотя бы одну семейку — самца, самку и семерых птенцов. Павлин считался обязательным украшением усадьбы, наряду с прудом и голубятней.
Во Франции этот заморский символ знатности вошёл даже в налоговые книги. Так, в «Красной книге Байё» среди повинностей, взимаемых с крестьян, упомянут «павлин, молодая курица и семь мер ячменя». Французские сеньоры поручали своим подданным выкармливать этих птиц для пиров, где павлин служил не столько блюдом, сколько торжественным символом власти и блеска. Особенно славился своими павлинами нормандский Лизье: там птиц откармливали яблоками, отчего мясо считалось особенно нежным и ароматным. Богатые покупатели из Парижа и Руана платили за таких павлинов баснословные деньги — ведь ничто не говорило о знатности и вкусе хозяина столь красноречиво, как павлин, гордо раскинувший свой хвост под сводами банкетного зала.
#средневековье
Павлин — птица, сверкающая всеми красками света, — вошёл в европейскую жизнь как символ восточной роскоши и земного великолепия. Его путь начался далеко оттуда, где звенели шпоры рыцарей и трещали очаги феодальных замков. Родиной павлина была Индия — страна, где эти гордые создания с незапамятных времён жили бок о бок с человеком, украшали сады царей и ступени храмов, служили земным воплощением небесной красоты.
Через Средиземноморье павлины попали в Европу ещё в античности: римляне держали их ради красоты, ради престижа, а иногда — ради стола. Когда же на обломках Римской империи поднимались новые варварские королевства, павлиня мода не угасла. Кости этой экзотической птицы археологи находят даже в погребальной ладье викинга IX века, раскопанной под Осло — красноречивое свидетельство того, что даже суровые северяне не устояли перед восточным великолепием.
В Англии же владение павлинами стало признаком благородного поместья. Средневековые агрономические трактаты предписывали содержать хотя бы одну семейку — самца, самку и семерых птенцов. Павлин считался обязательным украшением усадьбы, наряду с прудом и голубятней.
Во Франции этот заморский символ знатности вошёл даже в налоговые книги. Так, в «Красной книге Байё» среди повинностей, взимаемых с крестьян, упомянут «павлин, молодая курица и семь мер ячменя». Французские сеньоры поручали своим подданным выкармливать этих птиц для пиров, где павлин служил не столько блюдом, сколько торжественным символом власти и блеска. Особенно славился своими павлинами нормандский Лизье: там птиц откармливали яблоками, отчего мясо считалось особенно нежным и ароматным. Богатые покупатели из Парижа и Руана платили за таких павлинов баснословные деньги — ведь ничто не говорило о знатности и вкусе хозяина столь красноречиво, как павлин, гордо раскинувший свой хвост под сводами банкетного зала.
#средневековье
👍12🤯2❤1
Экономика и мораль
В Советском Союзе экономические вопросы с самого начала носили едва ли не моральный характер. Они тесно переплетались с идеологией, проявляясь в трех взаимосвязанных измерениях: отношении к Западу, к потреблению и к социальной дифференциации.
С самого своего основания первая в мире социалистическая держава стремилась показать преимущества нового строя перед капитализмом. Но реальность была жестокой: страна не могла полностью обеспечить себя всем необходимым, а оборудование и товары приходилось закупать за границей. Более того, советские власти признавали, что промышленность отставала от западной, и продукция Европы и Америки зачастую считалась качественнее отечественной. С экономической точки зрения закупки были оправданы: они улучшали производство, снабжали граждан товарами и позволяли модернизировать страну. Но с идеологической — это воспринималось как «уступка врагу», компромисс, на который идти нельзя было без внутренней борьбы. Иностранная валюта, символ чуждого уклада, одновременно была необходима для экономики и табуирована с точки зрения морали. Обладать ею законно нельзя было; за валютные преступления преследовали, а порой и казнили. Валюта становилась двойственным символом: инструмент модернизации и одновременно морально сомнительный знак «враждебного мира».
Не меньше противоречий вызывали вопросы потребления. Где проходит граница между удовлетворением жизненных потребностей и излишеством? Можно ли стремиться к богатству, не отступая от социалистических идеалов? В первые годы после революции борьба с «мещанством» делала чрезмерное потребление социальным грехом. Сталинские годы смягчили эти запреты: стремление к материальному благополучию снова стало естественным, даже оправданным, и появилось производство предметов роскоши. С Хрущевской оттепелью вновь возникла моральная дисциплина: умеренность, рациональность, отказ от стяжательства — эти качества объявлялись главными в отношении человека к материальному миру. В эпоху застоя потребление уже не просто удовлетворяло потребности: оно становилось жизненно необходимым и одновременно этически проблематичным. Рост благосостояния, массовое производство бытовой техники, автомобилей, модной одежды, индустрия досуга — все это сочеталось с постоянным напоминанием о «мещанских» соблазнах, о которых писали в прессе, кино и книгах. Экономическая задача повышения уровня жизни сталкивалась с моральными ограничениями и идеологическим давлением — противоречие достигало пика.
Наконец, вопрос социальной дифференциации добавлял новый слой сложности. Советская власть декларировала стремление к равенству, но социальная и экономическая жизнь показывала иное. Уровень благосостояния определялся не столько трудом, сколько с желанием государства. Сталинские рабочие-стахановцы, чиновники, ученые и партийные функционеры получали привилегии, которые делали их жизнь более комфортной, чем у простых граждан. Даже позднесталинский «средний класс» был не плодом свободного заработка, а продуктом государственной политики. Деньги и богатство без благословения сверху воспринимались как потенциально криминальные.
Все эти противоречия — зависимость от Запада, моральные аспекты потребления, социальное расслоение — на раннем этапе существования СССР выглядели как временные трудности. Экономические компромиссы, введение НЭПа с его частным бизнесом, закупки за рубежом, привлечение иностранных специалистов и особые снабженческие меры для партработников объяснялись грандиозностью революционного проекта и ожиданием будущего коммунистического общества. Но с течением времени революционный импульс угасал, а политические формы закреплялись. Тогда разрыв между идеологией и экономической реальностью становился все более ощутимым, создавая напряжение, которое сопровождало всю советскую историю. К чему этот разрыв пришел, мы знаем.
#ссср
В Советском Союзе экономические вопросы с самого начала носили едва ли не моральный характер. Они тесно переплетались с идеологией, проявляясь в трех взаимосвязанных измерениях: отношении к Западу, к потреблению и к социальной дифференциации.
С самого своего основания первая в мире социалистическая держава стремилась показать преимущества нового строя перед капитализмом. Но реальность была жестокой: страна не могла полностью обеспечить себя всем необходимым, а оборудование и товары приходилось закупать за границей. Более того, советские власти признавали, что промышленность отставала от западной, и продукция Европы и Америки зачастую считалась качественнее отечественной. С экономической точки зрения закупки были оправданы: они улучшали производство, снабжали граждан товарами и позволяли модернизировать страну. Но с идеологической — это воспринималось как «уступка врагу», компромисс, на который идти нельзя было без внутренней борьбы. Иностранная валюта, символ чуждого уклада, одновременно была необходима для экономики и табуирована с точки зрения морали. Обладать ею законно нельзя было; за валютные преступления преследовали, а порой и казнили. Валюта становилась двойственным символом: инструмент модернизации и одновременно морально сомнительный знак «враждебного мира».
Не меньше противоречий вызывали вопросы потребления. Где проходит граница между удовлетворением жизненных потребностей и излишеством? Можно ли стремиться к богатству, не отступая от социалистических идеалов? В первые годы после революции борьба с «мещанством» делала чрезмерное потребление социальным грехом. Сталинские годы смягчили эти запреты: стремление к материальному благополучию снова стало естественным, даже оправданным, и появилось производство предметов роскоши. С Хрущевской оттепелью вновь возникла моральная дисциплина: умеренность, рациональность, отказ от стяжательства — эти качества объявлялись главными в отношении человека к материальному миру. В эпоху застоя потребление уже не просто удовлетворяло потребности: оно становилось жизненно необходимым и одновременно этически проблематичным. Рост благосостояния, массовое производство бытовой техники, автомобилей, модной одежды, индустрия досуга — все это сочеталось с постоянным напоминанием о «мещанских» соблазнах, о которых писали в прессе, кино и книгах. Экономическая задача повышения уровня жизни сталкивалась с моральными ограничениями и идеологическим давлением — противоречие достигало пика.
Наконец, вопрос социальной дифференциации добавлял новый слой сложности. Советская власть декларировала стремление к равенству, но социальная и экономическая жизнь показывала иное. Уровень благосостояния определялся не столько трудом, сколько с желанием государства. Сталинские рабочие-стахановцы, чиновники, ученые и партийные функционеры получали привилегии, которые делали их жизнь более комфортной, чем у простых граждан. Даже позднесталинский «средний класс» был не плодом свободного заработка, а продуктом государственной политики. Деньги и богатство без благословения сверху воспринимались как потенциально криминальные.
Все эти противоречия — зависимость от Запада, моральные аспекты потребления, социальное расслоение — на раннем этапе существования СССР выглядели как временные трудности. Экономические компромиссы, введение НЭПа с его частным бизнесом, закупки за рубежом, привлечение иностранных специалистов и особые снабженческие меры для партработников объяснялись грандиозностью революционного проекта и ожиданием будущего коммунистического общества. Но с течением времени революционный импульс угасал, а политические формы закреплялись. Тогда разрыв между идеологией и экономической реальностью становился все более ощутимым, создавая напряжение, которое сопровождало всю советскую историю. К чему этот разрыв пришел, мы знаем.
#ссср
👍10🔥1
Экспорт японского искусства
Когда Япония в 1850-х годах открыла свои порты для торговли с Западом, Европа буквально захлебнулась волной восторга перед японским искусством. Страна, веками жившая в изоляции, вдруг представила миру утончённые ткани, изысканную керамику, тончайшую перегородчатую эмаль и бронзу. Эти вещи быстро превратились в предметы страсти коллекционеров и знатоков. Но подлинное открытие ждало европейцев впереди — оно было случайным.
Однажды французский художник, получив ящик с японским фарфором, развернул упаковку и увидел, что посуда обёрнута не газетами, а листами с изображениями — это были страницы из «Хокусай манга». Так Европа впервые столкнулась с миром укиё-э — гравюрами «плывущего мира», до этого считавшимися в самой Японии дешёвым народным искусством для простолюдинов.
Парижские лавки, торгующие японскими товарами, вскоре начали завозить и гравюры. И оказалось, что западные художники, уставшие от академизма и реализма, нашли в них свежий ветер. Свободные композиции, яркие цвета, неожиданные ракурсы — всё это вдохновляло импрессионистов. Клод Моне, Эдуард Мане, Эдгар Дега рассматривали листы укиё-э, словно открывали новый способ видеть мир.
Особенно увлекся ими Винсент Ван Гог. Его мастерская была буквально завешана японскими гравюрами, а собственная палитра заиграла их чистыми тонами. Он писал: «Моя картина — японская по сути». Его «Цветущая сакура» — это почти точная копия «Сливовой рощи в Камэйдо» Хиросигэ, а на портрете «Папаша Танги» позади владельца художественной лавки сияют шесть листов укиё-э.
Не только живописцы попали под влияние Японии. Американец Джеймс Уистлер включал в свои полотна веера, кимоно и ширмы, превращая интерьер в восточную сцену. А архитекторы — Фрэнк Ллойд Райт и Чарлз Макинтош — внимательно изучали японские изображения зданий, перенимая у них лаконичность, естественные материалы, игру света и тени.
#япония
Когда Япония в 1850-х годах открыла свои порты для торговли с Западом, Европа буквально захлебнулась волной восторга перед японским искусством. Страна, веками жившая в изоляции, вдруг представила миру утончённые ткани, изысканную керамику, тончайшую перегородчатую эмаль и бронзу. Эти вещи быстро превратились в предметы страсти коллекционеров и знатоков. Но подлинное открытие ждало европейцев впереди — оно было случайным.
Однажды французский художник, получив ящик с японским фарфором, развернул упаковку и увидел, что посуда обёрнута не газетами, а листами с изображениями — это были страницы из «Хокусай манга». Так Европа впервые столкнулась с миром укиё-э — гравюрами «плывущего мира», до этого считавшимися в самой Японии дешёвым народным искусством для простолюдинов.
Парижские лавки, торгующие японскими товарами, вскоре начали завозить и гравюры. И оказалось, что западные художники, уставшие от академизма и реализма, нашли в них свежий ветер. Свободные композиции, яркие цвета, неожиданные ракурсы — всё это вдохновляло импрессионистов. Клод Моне, Эдуард Мане, Эдгар Дега рассматривали листы укиё-э, словно открывали новый способ видеть мир.
Особенно увлекся ими Винсент Ван Гог. Его мастерская была буквально завешана японскими гравюрами, а собственная палитра заиграла их чистыми тонами. Он писал: «Моя картина — японская по сути». Его «Цветущая сакура» — это почти точная копия «Сливовой рощи в Камэйдо» Хиросигэ, а на портрете «Папаша Танги» позади владельца художественной лавки сияют шесть листов укиё-э.
Не только живописцы попали под влияние Японии. Американец Джеймс Уистлер включал в свои полотна веера, кимоно и ширмы, превращая интерьер в восточную сцену. А архитекторы — Фрэнк Ллойд Райт и Чарлз Макинтош — внимательно изучали японские изображения зданий, перенимая у них лаконичность, естественные материалы, игру света и тени.
#япония
❤9👍5🔥5
У моей бабушке в стенке в зале есть сервиз. Красивый. Естественно, им никогда не пользовались. Он просто стоит как на выставке. Оказывается, моя бабушка наследует эстетике зажиточного римского дома.
В домах знатных римлян обстановка сама по себе служила демонстрацией богатства и положения хозяина. Здесь каждая деталь говорила о статусе: мраморные бюсты предков, изящные статуи богов и, конечно, сверкающая серебряная посуда — обязательный атрибут достойного гражданина. Целые сервизы, кувшины и кубки выставлялись на специальных столиках — абаках, словно на сцене, чтобы гости и клиенты могли любоваться их блеском и утонченными формами.
Для тех, кто не мог позволить себе серебро, существовали достойные замены: бронзовые, стеклянные или керамические изделия, нередко тоже изысканной работы. Главное — выставить хоть что-то, что засвидетельствует достаток и вкус владельца. Это был негласный закон римского дома.
#древнийрим
В домах знатных римлян обстановка сама по себе служила демонстрацией богатства и положения хозяина. Здесь каждая деталь говорила о статусе: мраморные бюсты предков, изящные статуи богов и, конечно, сверкающая серебряная посуда — обязательный атрибут достойного гражданина. Целые сервизы, кувшины и кубки выставлялись на специальных столиках — абаках, словно на сцене, чтобы гости и клиенты могли любоваться их блеском и утонченными формами.
Для тех, кто не мог позволить себе серебро, существовали достойные замены: бронзовые, стеклянные или керамические изделия, нередко тоже изысканной работы. Главное — выставить хоть что-то, что засвидетельствует достаток и вкус владельца. Это был негласный закон римского дома.
#древнийрим
👍16🔥6😁3❤1
Люди и голуби
Происхождение домашних голубей теряется в глубине веков, но почти все исследователи сходятся на том, что их предком был дикий скальный голубь — птица, обитавшая на утёсах и в расщелинах скал, быстро приспособившаяся к соседству с человеком. Из этого скромного прародителя, словно из первичного глиняного кома, люди на протяжении тысячелетий лепили всё новые и новые породы — мясные, почтовые, декоративные, летные. Голубь, изначально символ дикой свободы, стал неотъемлемой частью человеческого мира, спутником и украшением дворов и крыш.
Вероятно, секреты разведения и содержания голубей — искусство строить голубятни, приручать и выпускать птиц — жители древней Галлии переняли у римских поселенцев. Уже тогда голубятня была не просто хозяйственной постройкой, но и знаком утончённости, принадлежности к миру цивилизованных.
В Средние века эта традиция получила особое развитие. Сизые голуби (фр. coulants) заполонили птичьи дворы, а владение голубятней (droit de colombier) стало своеобразным символом статуса. Право держать голубей чаще всего принадлежало дворянам, ведь оно, как и право на охоту или водяную мельницу, подчеркивало социальное различие. Однако и представители третьего сословия могли, при известной настойчивости и удачных связях, добиться разрешения на собственную голубятню — обычно скромную, с десятком птиц, живших в деревянном вольере.
Сеньоры же строили свои голубятни с размахом: высокие башни на шестах или на каменных опорах, куда вела приставная лестница. Эти постройки, словно миниатюрные донжоны, венчали пейзаж их владений. В некоторых поместьях количество голубей доходило до невероятных размеров — так, сеньор Шатовилен в Шампани содержал до двенадцати тысяч птиц. Эти откормленные господские питомцы чувствовали себя полными хозяевами округи: крестьяне не имели права прогонять их с полей и житниц.
Нередко голубиный произвол вызывал справедливое возмущение. В XIII веке нормандские крестьяне пожаловались, что господские голуби безнаказанно поедают зерно прямо на току, разрушая плоды их труда. Жалоба была услышана: постановлением от Пасхального времени 1276 года дворянским голубям запрещалось кормиться на землях их господина, если те находились в пользовании зависимых крестьян.
Происхождение домашних голубей теряется в глубине веков, но почти все исследователи сходятся на том, что их предком был дикий скальный голубь — птица, обитавшая на утёсах и в расщелинах скал, быстро приспособившаяся к соседству с человеком. Из этого скромного прародителя, словно из первичного глиняного кома, люди на протяжении тысячелетий лепили всё новые и новые породы — мясные, почтовые, декоративные, летные. Голубь, изначально символ дикой свободы, стал неотъемлемой частью человеческого мира, спутником и украшением дворов и крыш.
Вероятно, секреты разведения и содержания голубей — искусство строить голубятни, приручать и выпускать птиц — жители древней Галлии переняли у римских поселенцев. Уже тогда голубятня была не просто хозяйственной постройкой, но и знаком утончённости, принадлежности к миру цивилизованных.
В Средние века эта традиция получила особое развитие. Сизые голуби (фр. coulants) заполонили птичьи дворы, а владение голубятней (droit de colombier) стало своеобразным символом статуса. Право держать голубей чаще всего принадлежало дворянам, ведь оно, как и право на охоту или водяную мельницу, подчеркивало социальное различие. Однако и представители третьего сословия могли, при известной настойчивости и удачных связях, добиться разрешения на собственную голубятню — обычно скромную, с десятком птиц, живших в деревянном вольере.
Сеньоры же строили свои голубятни с размахом: высокие башни на шестах или на каменных опорах, куда вела приставная лестница. Эти постройки, словно миниатюрные донжоны, венчали пейзаж их владений. В некоторых поместьях количество голубей доходило до невероятных размеров — так, сеньор Шатовилен в Шампани содержал до двенадцати тысяч птиц. Эти откормленные господские питомцы чувствовали себя полными хозяевами округи: крестьяне не имели права прогонять их с полей и житниц.
Нередко голубиный произвол вызывал справедливое возмущение. В XIII веке нормандские крестьяне пожаловались, что господские голуби безнаказанно поедают зерно прямо на току, разрушая плоды их труда. Жалоба была услышана: постановлением от Пасхального времени 1276 года дворянским голубям запрещалось кормиться на землях их господина, если те находились в пользовании зависимых крестьян.
👍10🤩2🥰1
Поезда должны приезжать вовремя
В 1877 году на Царскосельской железной дороге произошёл курьёзный инцидент. Пассажиры, возвращавшиеся с музыкального вечера в Павловске, внезапно устроили настоящий бунт: побили кондукторов, разбили окна и разгромили мебель в вагонах. Причиной вспышки ярости стала банальная нерасторопность железнодорожного начальства — поезд задержался на целый час, а вагоны, к тому же, оказались не освещены.
В 1877 году на Царскосельской железной дороге произошёл курьёзный инцидент. Пассажиры, возвращавшиеся с музыкального вечера в Павловске, внезапно устроили настоящий бунт: побили кондукторов, разбили окна и разгромили мебель в вагонах. Причиной вспышки ярости стала банальная нерасторопность железнодорожного начальства — поезд задержался на целый час, а вагоны, к тому же, оказались не освещены.
👍9🔥2
Я уверен, что вам нужен краткий пересказ классической постановки театра Кабуки времен Токугава
«Кандзинтё» — одно из величайших произведений классического Кабуки, воплощающее дух самурайской верности и человеческой драмы. Пьеса была создана на основе более раннего сюжета театра Но — «Атака», рассказывающего о трагической судьбе знаменитого полководца Минамото-но Ёсицунэ, гонимого собственным братом Ёритомо, основателем сёгуната Камакура. Позже этот сюжет вдохновил и Акиру Куросаву, чья картина «По следам тигра» (1945) стала свободной интерпретацией классической истории.
Сюжет «Кандзинтё» разворачивается в эпоху, когда Ёсицунэ, спасаясь от преследования, вынужден скрываться. Вместе с верным вассалом Бэнкэем и небольшой свитой он переодевается в горных отшельников — ямабуси, приверженцев эзотерического буддизма. Под этим прикрытием они направляются на север, притворяясь сборщиками пожертвований на восстановление храма Тодайдзи в Наре.
Однако на пути им встречается застава, где дежурит воин Тогаси Саэмон. Он предупреждён, что Ёсицунэ и его спутники могут попытаться пройти в подобных масках. Подозрения усиливаются, и Бэнкэй берет всё на себя, советуя господину изображать простого носильщика.
Следует одна из самых напряжённых и знаменитых сцен японского театра. Тогаси начинает расспрашивать Бэнкэя о доктринах буддизма и о символике одежды ямабуси. Тот, будучи в прошлом настоящим монахом, отвечает уверенно. Но затем Тогаси требует предъявить кандзинтё — свиток с именами благотворителей. У Бэнкэя его нет, и он решается на отчаянную импровизацию: достаёт чистый лист бумаги и начинает читать с него, как будто это подлинный документ. Зрители замирают: Тогаси видит, что свиток пуст, но, поражённый мужеством и находчивостью Бэнкэя, делает вид, что верит.
Отряд почти спасён, когда один из стражников замечает переодетого Ёсицунэ. Чтобы окончательно рассеять подозрения, Бэнкэй бросается на своего господина, избивая его и ругая как простолюдина, якобы виновного во всех их бедах. Такое обращение вассала с сюзереном — святотатство, но Бэнкэй жертвует честью ради спасения господина. Тогаси понимает, в чём дело, и, глубоко тронутый преданностью Бэнкэя, разрешает им пройти.
Когда опасность минует, Бэнкэй падает перед Ёсицунэ, рыдая и прося прощения за вынужденное унижение. Финал пьесы — эмоциональный и величественный: герой идёт по ханамити (продольному проходу сцены Кабуки) и исполняет свой знаменитый ритуальный танец — гимн преданности, доблести и внутреннему благородству.
#япония
«Кандзинтё» — одно из величайших произведений классического Кабуки, воплощающее дух самурайской верности и человеческой драмы. Пьеса была создана на основе более раннего сюжета театра Но — «Атака», рассказывающего о трагической судьбе знаменитого полководца Минамото-но Ёсицунэ, гонимого собственным братом Ёритомо, основателем сёгуната Камакура. Позже этот сюжет вдохновил и Акиру Куросаву, чья картина «По следам тигра» (1945) стала свободной интерпретацией классической истории.
Сюжет «Кандзинтё» разворачивается в эпоху, когда Ёсицунэ, спасаясь от преследования, вынужден скрываться. Вместе с верным вассалом Бэнкэем и небольшой свитой он переодевается в горных отшельников — ямабуси, приверженцев эзотерического буддизма. Под этим прикрытием они направляются на север, притворяясь сборщиками пожертвований на восстановление храма Тодайдзи в Наре.
Однако на пути им встречается застава, где дежурит воин Тогаси Саэмон. Он предупреждён, что Ёсицунэ и его спутники могут попытаться пройти в подобных масках. Подозрения усиливаются, и Бэнкэй берет всё на себя, советуя господину изображать простого носильщика.
Следует одна из самых напряжённых и знаменитых сцен японского театра. Тогаси начинает расспрашивать Бэнкэя о доктринах буддизма и о символике одежды ямабуси. Тот, будучи в прошлом настоящим монахом, отвечает уверенно. Но затем Тогаси требует предъявить кандзинтё — свиток с именами благотворителей. У Бэнкэя его нет, и он решается на отчаянную импровизацию: достаёт чистый лист бумаги и начинает читать с него, как будто это подлинный документ. Зрители замирают: Тогаси видит, что свиток пуст, но, поражённый мужеством и находчивостью Бэнкэя, делает вид, что верит.
Отряд почти спасён, когда один из стражников замечает переодетого Ёсицунэ. Чтобы окончательно рассеять подозрения, Бэнкэй бросается на своего господина, избивая его и ругая как простолюдина, якобы виновного во всех их бедах. Такое обращение вассала с сюзереном — святотатство, но Бэнкэй жертвует честью ради спасения господина. Тогаси понимает, в чём дело, и, глубоко тронутый преданностью Бэнкэя, разрешает им пройти.
Когда опасность минует, Бэнкэй падает перед Ёсицунэ, рыдая и прося прощения за вынужденное унижение. Финал пьесы — эмоциональный и величественный: герой идёт по ханамити (продольному проходу сцены Кабуки) и исполняет свой знаменитый ритуальный танец — гимн преданности, доблести и внутреннему благородству.
#япония
👍14🥰2